Танцевал мальчик, мальчик танцевал
Солнце красным восходило, восходило красным солнце. Все крестьяне покрестились, двери заперли на засовы. Занавесили окна. Затихли. Ждали, чу, покраснеет ли небо, исполнится ль кара забытых богов. Ждали долго, терпели.
Солнце вышло в зенит, в зенит вышло солнце. Желтым стало, обычным, ласково грело пустые луга да тропинки людские. Птицы запели, звери ожили, словно и не было зловещего знака. Крестьяне вздохнули, но жен не пустили, сами угрюмо покинули теплые норы. Работа кипела и все уж забыли про утро недоброе. Никто не заметил, как белый платочек мелькнул меж плетнями.
- Слушай внимательно, - мать склонилась над сыном, поджав дрожащие губы. – Стой тут, не ходи ни в лес, ни в деревню. Как солнце коснется крыши крайнего дома, беги к околице. И цветы не забудь, сестричек порадуй.
Сказала и ушла. Да было так. Мальчонка чернявый шатался у самого леса, послушно не ступая под тень старых елей. Он привык здесь гулять, среди сочных трав и лещины, собирая то грибы, то орехи. Горько было рвать ему многоцветья, но мать он любил и послушно собирал лучшие краски в букете: белые, красные, желтые, синие. Вдруг увидел он цветок небывалой красоты: фиолетовый и пушистый, словно бархатка дамы. Завороженно подошел и склонился над чудом, не решаясь коснуться. Вдруг увидел еще – и роскошнее первого, больше. Тихо тронул, вздохнул, улыбаясь одними глазами. Так, цветок за цветком, уходил он все дальше, ни один не сорвав. Уж давно солнце закрыли корявые ветви деревьев, и не было видно отсюда поляны, только – мшистые ели и тьма, что клубилась меж них, разгоняемая косыми дневными лучами.
Солнце коснулось крыши, крыши коснулось солнце. Мальчик услышал звуки свирели. Так искусно не играл никто из деревни. И пошел он на звук, и с каждым шагом мелодия становилась все громче, и вплетались в нее новые звуки: трещотки и гусли, рожки и калюки. Так легко и так весело стало мальчишке, что пустился он в пляс. Заиграла в нем кровь, забурлило таинственно то, что давно в нем дремало. Выскочил из кустов он и – обомлел.
Круг поляны, как ситец на платье невесты, лежали кусты налитых соком ягод: жимолость и земляника, дурманящие своим ароматом. В самом центре стоял деревянный погост, и огонь языками лизал белый саван на бревнах. По поляне скакали, как весенние козы, чудилища страшные: белокожие женщины с ногами-копытами и мощные юноши с клыками острейшими и глазами голодными. Хватали они девиц за руки, и кружили, и мяли, и впивались клыками. А девицы смеялись, растирая укусы, и бежала красная кровь по нежным грудям их, и смешивалась она с молоком, падая наземь. И там на глазах росли дивные цветы, и становилось их все больше.
Мальчик сам не заметил, как оказался в кругу. Вот он скачет и топчет фиолетовый бархат, ничего не чураясь. Не пугают его ни хвосты, ни клыки, ни волчьи глаза. Хорошо ему, вольно, как будто так и должно быть.
Чууур-р-р-ра! Звук пронесся по воздуху, точно щелкнув кнутом. И взлетел белый саван с погоста, заплясал, завертелся, будто надетый на незримого человека. Мальчик замер, не веря глазам. Кто-то грубо толкнул его. И остатки цветков обожгли колени хуже злейшей крапивы.
Солнце тихо заходило, заходило тихо солнце. Не было больше ни милых девиц, ни красивых юношей. Звери застыли на поляне в лесу, и пламя потухло. На погосте стояла нагая козлица. И не было в ней ничего притягательного, жесткая шерсть топорщилась клочьями, и свисали соски, растянутые сотнями жадных детенышей, и торчали рога, и стеклянно смотрели большие глазища.
Мальчик вскрикнул, попятился, но его не пустили. Взяли под руки и завели новый круг хоровода. Возопила козлица, и вторили ей рогатые братья. Кровь стыла в жилах от их заунывного пения. Вместо трещоток стучали копыта, и земля задрожала. И чем дольше мальчик кружился, тем хуже ему становилось. Слезы текли по грязным щекам, хныкал ребенок, кричал, вырывал опухшие руки из цепких лап нечисти.
Кровавая луна поднималась, поднималась луна кровавая. Мальчик больше не плакал и танцевал на залитой светом поляне. Подвывал древним песням и отстукивал пятками дикие ритмы, будящие в сердце жажду и силу. И когда обратило ночное светило взгляд на ребенка, он вскрикнул, подняв руки к лицу. Покрывала их шерсть, как шкура козленка. И чудовища замерли, вдруг низко раскланявшись. И неясная тень заградила луну от мальчика. Обернулся он и упал, лишь запомнив жестокий огонь в тех горящих глазах.
Мужики нашли его по утру средь полей, с букетом чудесных цветов. И был среди них один особенно яркий – фиолетовый бархатный.
Занимался рассвет, рассвет занимался.