Многабукв про многабукв, 2

Сергей Морозов

Идеи и дискуссии

Можно сказать, что жизнь состоит из реализации проектов. Это не совсем верно, с этим можно поспорить, но в общем так сказать можно. Язык – это инструмент реализации проектов. Проекты могут быть групповыми и национальными. В некоторых проектах язык не важен и не нужен, например там, где говорят на языках музыки, программирования или физики. А в национальных – проектах по организации жизни больших групп – без языка никак нельзя обойтись. И когда язык кривой – то и национальные проекты кривые. А поскольку счастье – тоже национальный проект, то и счастья нет. И тогда нах… зачем так жить и зачем такая нация?

Слова предназначены для передачи целей и формулирования целей как смыслов. Когда смыслов нет, содержание слова утрачивается, и остается только форма. А когда остается только форма, только формой можно только жонглировать.

Люди жонглируют словами, их не понимая и в их смыслы не вникая. Поэтому контекст, если он есть, приобретает гораздо большее значение, чем слова. Это как бы не только политически опасные моменты, но вообще всё выражать эзоповым языком. И из такого жонглирования, из такого словесного пинг-понга состоят все дискуссии в Рунете –бессмысленные и, поскольку непонимание провоцирует агрессию, – беспощадные.

Люди без языка не могут и не смогут понять сложное; язык – это инструмент понимания. Поэтому они могут реагировать только на эмоциональное, как на лежащее ниже языка. Реагируя на эмоциональное, они тем более не могут понять сложное. Это система с положительной обратной связью. И она консервирует в России белую Внутреннюю Африку с белыми неграми. Побеждает тот, кто обладает большими ресурсами по вбросу эмоций.

Чем выше уровень дискуссии, чем она сложнее, тем дальше расходятся контексты. Это можно компенсировать количеством уточняющих слов, но очень скоро количество этих уточняющих слов становится слишком велико для восприятия.
Когда развитие жизни лишено органичности, её компоненты различаются достаточно сильно, чтобы начать конфликтовать. И это тоже причина множества непониманий.

В том, чтобы писать много букв, нет ничего хорошего. Краткость, как известно, сестра таланта. Но если контексты плывут, никакой талант ничего не сделает. Потому что замучится объяснять, что именно имеется в виду под краткостью и под талантом.

Писать коротко – это писать ассоциативно. Но писать ассоциативно нельзя, каждый поймет по-своему. «Демократия» может быть институтом, причем не одним; может быть социальным строем с ассоциациями «либеральная», «западная»; может быть режимом людей, называющих себя демократами; может быть почти чем угодно – без указания контекста. А когда появляются «истинная демократия» и «анти-демократия» – тогда контексты множатся.

Зачем в русском общении так много букв? Затем, что смыслы плывут, и контекст нужно непосредственно описывать, и еще и привязывать элементы друг к другу.

Немец понимает, что русские его не очень понимают. Тем более если он русский классик. Вот он и расписывает все детали, сводя контекст к минимуму. Но тест без контекста – это не текст, а инструкция. Его чтение – это работа и усталость.

Когда говорится коротко – не понятно, поскольку значения слов размыты, и смыслы плывут; а если объяснять каждое значение слова, получаются необъятные тома, которые никто читать не будет и в которых, в силу того же объема, каждый найдет что-то, чтобы не согласиться.

Существует идея, что когда людям действительно что-то нужно, они договорятся. Вроде «придет война - хлебушка попросят». Как показывают исторические примеры, люди без общего понимания обычно не договариваются, а начинают остервенело воевать. Большинство жестких войн происходят именно из-за непонимания, именно из-за утраты языка. Договариваются только те, кто говорят на одном понятийном языке. Когда у каждого своя правда, договориться невозможно. А две правды возникают только тогда, когда есть языковое непонимание; не только из-за него, но и из-за него в том числе.

Современные дискуссии – это вообще какие-то гортанно-языковые конвульсии зомби ни о чем. Которые даже если и начинаются думающими людьми с чего-то осмысленного, в результате всегда уходят в никуда. Массовое общество умножается на отсутствие языка. И это хуже, чем где-бы то ни было. Плывущий контекст – непонимание – плывущие смыслы – многослов – уточнение терминологии – расхождение – многослов – усталость – раздражение. Тезис – антитезис – тезис – антитезис – тезис – антитезис – тезис – пшелнах – пшелнах.

Смыслы плывут, и чем дольше длится беседа, тем сильнее; поскольку общество в целом тяготеет к редукционизму, Детали беседы выходят на первый план и приобретают основное значение, а целое, с которого беседа началась, где-то теряется.

Отсутствие органичности языка приводит к размытости контекста. Размытость контекста приводит к размытости определений, к множественности определений, и далее к отсутствию точных определений. Что делает язык нефункциональным. И чем сложнее область – тем более нефункциональным.

Образование

Уровни дальности ассоциаций получаются такие: финны немцев не понимают; арийцы понимают лучше, но далеко не все и далеко не всегда. Чтобы ариец понял литературного немца, он должен быть определенно по всем параметрам быть выше среднего уровня. Или иметь близкие генетические особенности.

Русские арийцы не понимают татарские учебники, но понимают некоторые английские. Но некоторые русские могут возмутиться: но мы понимаем татарские учебники, они написаны на русском! Что можно сказать… скребите, скребите, и скорее всего, наскребете.

Русские не понимают абсолютное большинство учебников по математике. Русские ориентированы на понимание от практики к теории, а не наоборот, как дано в учебниках. Поэтому русские учатся в школах хуже всех иных этнических русских групп, представителями которых эти учебники написаны.

«Русские» учебники по математике написаны евреями для евреев. Поэтому русский еврей, не понимающий математики – это редкость, и русский финн, понимающий математику – это еще большая редкость.

Русские не понимают геометрии, поскольку они не понимают, что считать доказательством. В русском языково-смысловом контексте этого понимания нет.

В плоскости через точку, не лежащую на данной прямой, можно провести одну и только одну прямую, параллельную данной. (Вики)

Для русских финнов это утверждение – это чесать за правым ухом левой ногой. Русский ариец может это пересказать, доказать и сделать вид, что он это понял. Но понять это он не в состоянии.

Потому что по-русски если сказано, что две параллельные прямые не пересекаются, то они параллельные и потому не пересекаются, и они не пересекаются, потому что параллельные. Русские не понимают, что тут доказывать. И тем более кому и зачем. Потому что греческий текст, обработанный немцами и переведенный евреями на русский, русские не понимают на уровне смыслов.

Девочки лучше сдают геометрию, чем мальчики. Хотя такого не может быть, потому что не может быть никогда, математика – это мужское. Всё просто. Девочки не пытаются вникнуть в доказательства, а просто их заучивают. Поэтому у них не клинит мозг, и они лучше сдают геометрию.

Кстати, с доказательствами такая проблема не только в геометрии, она везде, где русским нужно что-то доказать. «Ваши доказательства не доказательства». Такие вот лапти новые, кленовые, решетчатые.

Татарин пишет учебник русскими словами, но с татарским контекстом и с татарской органичностью. Получается монстр Витгенштейна. Читать можно – каждая фраза понятна, понять суть дела – нет.

Где взять учебники для финнов? Есть страна Финляндия, там финны учатся на финском языке по учебникам с финским контекстом, и уровень понимания там превосходный. Нужно перевести финские учебники на русский. Ессно, переводить должен русский финн. А для русских арийцев лучше подходят английские учебники. Почему?.. непонятно, возможно, лингвисты выяснят.

Есть технология – когда учебник непонятен, нужно просто взять другой учебник. Да, смысл в том, что органичность и ассоциативность автора лучше совпадут с органичностью и ассоциативностью ученика. Не факт, что совпадут, но вероятность совпадения повысится, и так перебирать учебники, пока не попадется понятный. И по этой же причине создаются национальные школы. Но это не произносится открыто, это только естественным образом подразумевается. Учебник редко бывает лучше или хуже другого учебника вообще, поскольку нет никакого «вообще». Но учебник может быть принципиально, качественно, на порядки лучше другого учебника для конкретного человека.

Почему нет нормального русско-английского словаря, хотя англо-русские есть? А потому, что язык и неустойчив, и неорганичен, и люди, которые им занимаются, не владеют им в совершенстве, поскольку это невозможно в силу его несовершенства; потому и прямые и переносные значения слов свалены в одну кучу, что делает перевод на английский невозможным. И следующий результат – число русских, читающих на английском, многократно превосходит число русских, способных говорить и писать на английском.
Все, кто учится по иностранным учебникам, и не важно, что там иностранное – слова, ассоциации или органичность – всегда проигрывают тем, кто учится по родным учебникам. Потому что просто читать и понимать – это всегда эффективнее, чем продираться через текст и пытаться понять. Чужие органичность и ассоциативность – это, конечно, не чужие слова, но это почти чужие слова.

Россия и язык

Кто такие русские? Те, кто говорят на русском. А кто говорит на русском? Русские. И все здесь, в России, так, закольцованное и тавтологичное. Лишенное какой-либо независимой истории, лишенное собственно произрастания и потому органичности. Слепленное из собранных по миру заплаток.

Россия как цивилизация – это модель, а не симулякр. Россия как цивилизация существует, и поэтому она не симулякр; но на полноценную, выросшую, органичную цивилизацию Россия не тянет – поэтому и модель. Потому что цивилизацию пытались построить и изобразить, органически она не произрастала и не произросла. А поскольку всё-таки модель – то с моделью языка. С действующей моделью.

И поскольку Россия – модель, то при попытке деконструкции она буквально разваливается в руках. Она определенно не примус; примус можно починять.

Что ни попробуй деконструировать в России – к концу деконструкции получается, что того и нет уже. Непрочно сделано, при попытке разобрать разваливается.

Николай I уничтожил русскую аристократию как дух и как идею; аристократические побрякушки после него носили мандарины-управленцы-бюрократы-номенклатура, аристократии уже не было. Россия стала не Германией, несмотря на засилье немцев, она стала Китаем в худшем контексте. А язык, сделанный Пушкиным, остался.

Языком стала пользоваться нарождающаяся буржуазия. Но в 17-м и с ней покончили. И остались с языком русских немцев, с языком теперь уже ничьим, вроде латыни.

Нельзя сделать нацию из двух разных расовых групп без их слияния, из финнов и арийцев в частности. В Венгрии группы слились, и финский тип там исчез, там теперь один венгерский тип. А в России типы не слиты, типов множество, так что и нации нет. И даже теоретически быть не может. Может быть в рамках класса или сословия, но маленькая, наравне с другими «русскими нациями».

В России процесс нацстроительства постоянно шел, но слишком быстро заканчивался. Была хилая русская аристократическая нация, закончилась. Постмодерн пришел в 1825. Была дурная русская буржуазная нация, которая закончилась в 1917. Была попытка, кривой уродец русская пролетарская нация, формально закончилась в 1977, аппарат искусственного жизнеподдержания отключили. Потом – только масса. А тогда снова возникает вопрос: и чей это русский язык… который русских немцев?

Нельзя сказать, что русских нет; русские существуют, но их много, разных русских – не людей, а народов. Единого русского народа, конечно, нет. Нация реализует национальные проекты, нация реализуется через национальные проекты, национальные проекты реализуют нацию. Каждый раз, когда русскоязычное множество пыталось сделать какой-то проект, процесс шел, но никуда не пришел. В первую очередь не пришел к общему, объединяющему национальному проекту. И до сих пор все эти усилия выглядят как набор несвязанных, разбросанных конструкций.

А сейчас синхронизированные процессы привели эти группы в состояние массы, откуда пути к национальному нет вообще. Пути нет для массы, реально возможность выхода есть, но это именно возможность через выход, через отказ от той общности в массе, что сложилась.

Потому что я думаю, что то, что объединяет людей — это не политические и не административные системы, а это системы лингвистические. И русский язык как был средством имперским…имперского обвинения, так им и остался. Русский язык сыграл ту же самую, до известной степени, роль на протяжении последних двух-трех столетий, которую, скажем, сыграл когда-то греческий язык, и которую играет английский язык до известной степени на сегодняшний день. (Бродский)

Русские – это лингвистическое единство, Бродский прав. Но отсюда следует, что нет просто русских; нельзя же Бродского, например, назвать просто русским. Есть русские евреи, русские немцы, русские арийцы, русские финны, русские армяне. И у каждых – свой русский язык со своими ассоциациями. И у каждых – свое неприятие русского языка из-за чуждых, противоречащих национальной органичности ассоциаций.

Поскольку никакого единства в России не было, кроме языкового, то языковому придавалось огромное государственное значение. Это выражалось и в культе языка, и в громадных гонорарах литераторов, и в политике по синхронизации, в результате которой все русское слово предыдущих веков было схоронено. Остались только нечитабельные Державин и Ломоносов – как пугала на запретной территории. Но всё это было опять и снова искусственным и неорганичным; поэтому и когда нажим ослабевал, и когда он усиливался – начиналась немедленная языковая деградация.

Матерный язык – это коллективный поиск органичности языка. В том числе через искажение существующих в пространстве свободных языковых форм. И одновременно пример неприятия языка существующего, его неорганичности.

Матерный распространен в России больше, чем в любом другом языке. Потому что существующий русский язык – он несколько чужой, и требует временной задержки для выражения мысли, для перевода с понятийного языка на язык слов. А матерный язык такой задержки не требует. Матерный язык – язык органический, он вырос сам, его никто не делал и не навязывал. И матерный язык и является языком абстракций, причем самых простых, первого порядка – он выражает доминирование, превосходство, подавление естественно, а сами приведенные слова в данном контексте не используются. Для примера можно попробовать перевести «мозга ебать». Получится целый абзац, не пригодный к практическому использованию и не работающий вне контекста – бабы, начальника или подчиненного.

Но что интересно, матерным русским тоже владеют далеко не все русские, очень многие не чувствуют контекста, и говорят на матерном с таким же трудом, как некоторые на литературном. И поскольку это не зависит от социального статуса, выходит, это зависит от врожденных способностей, от наличия врожденного чувства восприятия языка.

В русском языке огромное количество слов имеют и переносные значения; причина у этого явления та же, что и у мата: слова не соответствуют жизненной реальности, слова не родные, вот и приходится изворачиваться, делая слова из других слов. Например, меняя интонацию или букву.

А «падонкафский язык»? Как придумали – так сразу бешеная популярность. Возможно, потому, что подобным образом еще протопоп Аввакум писал. Органично так.

Россиянам нравится, когда с языком играют. Те же самые юмористы этим постоянно занимаются. Но юмористическая игра с языком – то же самое издевательство над языком. Но россияне не настолько любят свой язык, чтобы этим заморачиваться. Не настолько, мягко говоря. Поскольку они его вообще не любят, как чужой, что верно, и сами его коверкают при всякой возможности. А что жалеть? Бессмысленный язык бессмысленного народа?

Вопрос языка

Вопрос непонимания, по сути вопрос языка, не может быть решен через попытку понимания и приведения в порядок языка; он может быть решен только через цель, в пути к попытке ее реализации, а понимание может прийти только в ходе реализации. Иначе говоря, язык-надстройку можно привести в порядок только через приведение в порядок национального базиса.

Язык – это надстройка над целью. Идеология – надстройка над языком. Нет национальной цели – не будет и национального языка. А идеологии – тем более не будет. Национализм, например, – это идеология. Поэтому в России национализм всегда – уродец непонятно от какого народа рожденный; второй родитель – спецслужба.

Без регулярного практического применения все понятия, все термины начинают плыть: и менять значения, и приобретать новые, и делать это одновременно.

Цели группы – это и есть основной контекст всех языковых форм, и их же якорь-привязка (еще один – биологическая привязка к альфа-качествам и избирательности). Который еще и согласовывает все прочие контексты. Любой проект ориентирован на цель. Нет целей – нет проектов. А когда нет целей – язык не нужен. И ничего не нужно.

Только наличие общей цели позволяет людям понимать друг друга. Когда общей цели нет, то не коверкать язык просто не получится, он сам органически и естественным образом начнет коверкаться. Если болтать без цели – какая разница, какой смысл у слов и какие контексты?

Кстати, истина тоже зависит от цели. Поэтому, если нет желания спровоцировать конфликт, её никогда не следует искать на русском языке. В порядке дополнения к цели – можно, поскольку цель всё-таки; а так, отдельно – нет, не стоит. Истина – всегда в контексте цели. Например, история – это креатив.

Для нации за лозунгом «Свобода, равенство, братство» стоят нация как субъект и буржуазия как класс. Стоят в контексте. Если убрать эти субъекты и контекст, лозунг становится непонятным – кто там кого во что и за что.

Итак, что в результате? Снизу – русские финны и русские арийцы. Сверху – русский интернационал. Но при таком раскладе прийти к созданию общего понятийного аппарата невозможно. Только на уровне перевозки мебелей, дальше перестанут друг друга понимать.

Нельзя создать мультирасовую нацию, даже из локальных рас. Для взаимопонимания, для нормального функционирования языка даже такой малый генетический разброс слишком велик.

Во времена сытого-мирного постмодерна размышлять-спорить о том, что такое нация, можно бесконечно. Во времена войн Темных веков понимание нации проходит сразу и естественным образом: и нацию, и определение становится видно, и вопроса не возникает. Да, в такие времена нация как правило определяется неправильно с точки зрения иных времен; но что задается в эти начальные времена, то потом и считается нацией. А если не задается, то потом прийти к согласию уже невозможно. Если система предполагает наличие элиты, то элита есть, и обсуждать нечего; но если не предполагает, вокруг термина «элита» возникает бесконечная дискуссия.

Русская жизнь деконструкции не выдерживает. Провели ее, и что результат? Ни Пушкина, ни Лермонтова, ни Достоевского, ни Толстого. Причем уже давным-давно. И ведь их не просто обязывали читать, они должны были быть базой. А то, что надстраивается над этой базой – тем более никто не читает.

Чтобы россияне поняли какую-то тему, им нужно ее переводить. С русского на русский. Это значит, что написанная тема берется другим человеком и пересказывается. А потом следующим и снова пересказывается. И так далее. У разных россиян разное понимание; чем больше будет переводов с русского на русский, тем больше разных типов русских поймет тему. Чтобы в системе с разрушенным языком идея дошла до большого числа людей, разные люди должны пересказывать ее своими словами. В этом процессе язык как раз складывается и приобретает органичность. Но говорить и переводить нужно по теме, а не переливая из пустого в порожнее.

Далеко не все проблемы связаны с языком. Но абсолютно все проблемы усугубляются проблемой с языком, поскольку трудности языкового плана возникают уже при формулировке проблемы, и иногда настолько серьезные, что до решения дело просто не доходит.

Язык деградирует всегда. На смену латыни пришла вульгарная латынь. На смену русскому немецкому идет русский матерный и множество иных вариантов. Язык может не деградировать только в том случае, если его развивают, если он является языком какого-то дела, которое его и поддерживает. Французский язык и Франция возникли одновременно, например. Нельзя сказать, что возникло раньше. И как одновременно язык и нация возникают – так одновременно они и сходят на нет.

Быть нацией, поддерживать национальное бытие – это и есть свершать национальные проекты; это неразделимо. Язык, как надстройка, столь же неотделим от базиса национального строительства. В процессе своего возникновения нация решает те или иные задачи; язык возникает как раз вокруг решений этих задач. Появляется общий текст, и вокруг него, как в свое время вокруг Пушкина, возникает язык и обрастает контекстными ассоциациями.