РУССКАЯ МАТРИЦА: ПОСЛЕДНИЙ ПУТЬ

Андрей Пелипенко

Статья продолжает серию работ автора, посвящённых анализу феномена Русской матрицы: её структуры, генезиса, культурных свойств, современного состояния и исторических перспектив. Под этим углом зрения рассматривается и период между 1917 и 2017гг. Процессы, происходящие в России, как организме-носителе Русской матрицы, рассматриваются двояко: с одной стороны, как внутренние, и с другой, как часть процессов общемировых. Вопрос о дальнейшей исторической судьбе Русской матрицы ставится и рассматривается в контексте современного системного кризиса и перспектив его разрешения.

Как для общественного сознания в целом, так и для российского экспертного сообщества в частности, проблемой номер один мне представляется помноженная на нежелание неспособность осознать перспективу конца. От неё отмахиваются, забалтывают, по-детски от неё зажмуриваются, и любой ценой стремятся отодвинуть подальше. Причин тому несколько. Это и неизжитый комплекс исторического оптимизма, и общая неспособность фиксировать качественные (в отличие от количественных) изменения в мире. Не менее сильно и широко распространено в массовом научном сознании (не говоря уже о сознании обыденном) убеждение, что любая система может существовать во времени неограниченно долго, «сама по себе» и «вообще», достаточно лишь правильными стратегическими решениями поддерживать её важнейшие жизненные параметры 1[Главным из них со времён А.Смита считается экономика. Но «и это проходит»]. Ну, и само собой, к перспективе гибели своей культурной системы человек во все времена адаптирован плохо. Здесь ужас не физический, а метафизический. «Человеческое, слишком человеческое…»

Однако социокультурные системы рождаются не для того, чтобы жить вечно. Если применительно к ним и можно говорить о целеполагании, то состоит оно вовсе не в бесконечном прогрессе утилитарной оснастки существования, и вообще не в прогрессе чего-либо во имя полного и окончательного человеческого счастья. Всякая социокультурная система нацелена на реализацию всех своих потенциальных возможностей в смысловой, событийной и предметной сферах. Иными словами, всякая культурная система стремится развернуть свою структурную матрицу во времени и пространстве, т.е. реализовать всё, на что она потенциально способна в материнской природно-исторической среде. А то, что формы этих самореализаций неизбежно оказываются взаимопротиворечивы и порождают конфликты структур – это проблема людей, в этих конфликтах участвующих, а не самой культурной системы. Восхождение культурно-исторических матриц от более простых и, соответственно, менее гибких и жизнеспособных к более сложным, подвижным и лабильным, по сути, и составляет ключевую интригу культурно-исторической эволюции.

В оптике «человеческого, слишком человеческого» этот мейнстрим просматривается с трудом: отстранённое сравнение социокультурных систем даётся интеллекту мучительно и плохо: слишком велика психологическая и экзистенциальная привязанность к своей культуре. Но чашу сию испить придётся.

Человеку, как известно, свойственно заблуждаться. Если говорить о заблуждениях не бытовых, а мировоззренческих, то источник их следует искать не только в несовершенстве человеческой природы, которая никогда не была и не будет иной, а в суггестивных способностях самой культуры. Выступая по отношению к человеку как постоянный и безжалостный источник репрессии, культура в то же время компенсирует свою репрессивность мощным внушением чувства защищённости, а также сложного комплекса идей и настроений, который с долей иронии можно назвать историческим оптимизмом. Сколь ни велико было бы у человека недовольство текущим положением дел, культура на уровне глубинных психологических установок блокирует осознание своей смертности в историческом времени, отвечая на смутную метафизическую тревогу человека разнообразными формулами вроде: всё будет хорошо, всё наладится, всё вернётся на круги своя, и т.д. и т.п. Внушения эти столь сильны, что даже мысль о собственной смерти для человека более переносима, чем мысль о смерти культуры, которую он гонит от себя всеми силами и, как правило, ценой потери адекватного восприятия действительности. Особенно в закатные эпохи.

Эта, казалось бы, отвлеченная преамбула имеет, однако, самое прямое отношение к историческим судьбам России, точнее, Русской матрицы (РМ) 2[Вновь пояснять этот термин сейчас не стану. Отсылаю читателя к написанным ранее на эту тему статьям. Не стану также пояснять и значение термина «культура», под которым понимается не то, чем должно заниматься соответствующее министерство.]

Чтобы понять и оценить значение того, что произошло с Россией в эпоху ускоряющегося уплотнения исторического времени между 1917 и 2017 гг. и, тем более, представить её (России) будущее, необходимо включить события этого периода в два контекста: имманентной логики исторической динамики Руси/России, с одной стороны, и общеисторических процессов, с другой. При этом следует не упускать из виду, что эти два контекста имеют значительную область пересечения.

Что касается первого, то гуманитарная мысль последнего времени немало продвинулась в положительном направлении: научилась называть вещи своими именами, сорвала обёртки, и избавилась от ряда застарелых иллюзий, а главное осознала, наконец, нынешнее положение дел как закономерное. Голоса отчаянных релятивистов, убеждённых, что никакой «ментальности» не существует, и говорящих: «создайте в России условия, и будет как в Финляндии», несколько поутихли. Да, и на сакраментальный вопрос о том, почему создать условия всё никак не получается, они по-прежнему не отвечают. Потому что ответить нечего. Впрочем, позиция тех, кто с оттенком унылого фатализма твердит о генетической предрасположенности русских 3[Имеются в виду не этнически русские, а представители любого этноса, вписанные в Русскую матрицу (РМ).] к имперству, страху, холопству, рабству, изоляционизму, агрессии и вообще к тому социальному порядку, который мы имеем счастье наблюдать, тоже выглядит слабо. Все апелляции к генам – не более чем метафора; ничего подобного генетика не обнаруживает. Но это не значит, что межпоколенческая трансляция культурного и социально-поведенческого опыта осуществляется только путём научения, и может быть произвольно прервана или существенным образом изменена. Будь это так, прошлый опыт можно было действительно «обнулить» и начать жизнь с чистого листа. Но всякий раз приходится признавать, что существуют некие незримые каналы, по которым квинтэссенция прежнего исторического опыта передаётся новым поколениям. Хоть гены здесь и ни причём. Этот канал трансляции можно было бы назвать культурно-полевой индукцией, о природе которой следует говорить отдельно. Но не стану углубляться в теорию. Разве что один штришок. «По умолчанию» принято считать, что социокультурные программы более высокого уровня устанавливаются поверх более архаичных и примитивных, и в ситуациях инволюционных откатов «слетают», обнажая архаическую основу ментальности. Однако более внимательный взгляд замечает, что здесь можно говорить скорее о горизонтальной схеме, нежели вертикальной. Похоже, что более сложные программы устанавливаются не поверх архаичных, а, условно говоря, рядом с ними, создавая соседние секторы ментальности – ячейки культурного сознания. Если так, то в ходе рецессивных процессов новоустановленные сложные программы никуда не слетают, а просто оттесняются, говоря языком гештальтпсихологии, с позиции фигуры в позицию фона. Будучи неактуальными и невостребованными, они теряются в тени коллективного подсознания. Иное дело, что скачковое переключение массового сознания от программ сложных к простым осуществляется намного легче, чем наоборот, и тому есть свои причины. Но в принципе, быстрое переключение между секторами сознания возможно, и история даёт немало примеров такого переключения 4[Например, французы до ВФБР и после неё].

Итак, чем явилось отмеченное столетье в аспекте имманентного развития России? Написано об этом очень много, поэтому скажу лишь о самом главном. «Переформатирование» РМ в 1917г., на мой взгляд, не может быть описано ни в терминах модернизации, ни архаизации: парадоксальным образом эти противоположные процессы сочетались. Но ни один из них не отражал глубинную суть трансформации. Когда православный монарх сменился обожествляемым вождём, образ народа-богоносца – образом «избранного» класса-гегемона, дьявол получил имя мировой буржуазии, идеократический проект всемирного православного господства преобразился в проект мировой революции, а парадоксальная имперская смесь изоляционизма в сочетании с агрессией РМ вступила в стадию своего наивысшего подъёма. Уникальность бытования РМ в советский период выражается в том, что здесь она явилась в наиболее самоадекватном и незамутнённом виде, очищенным как от феодальных традиций, так и от буржуазного духа европейского Модерна 5[И то и другое, разумеется, в советской культуре присутствовало, но носило несистемный, подчинённый характер].

Драматическое противоречие советского периода в том, что перманентное стремление РМ к тотальному господству недостижимо в принципе, но иллюзия достижимости в коммунистической утопии была сильна, как никогда. Причём её отчаянная абсурдность и мифологичность, трогательно обёрнутые в наукообразную форму марксизма-ленинизма, лишь усиливали реалистичность миража. Миф – это не то, чего нет в реальности, но то, на что живо откликается душа. Душа человека РМ воспряла и уверовала в то, что для её прорыва в коммунистический рай не существует вообще никаких непреодолимых препятствий. Всё подвластно волящей себя воле: и законы общества, и законы природы, и законы логики. Не говоря уже обо всём остальном. Сыграло свою роль и присущее РМ мироненавистничество. Этот безумный энтузиазм: у одних строить коммунизм, а у других – терпеть всё, что этому строительству сопутствовало, и стал тем роковым обстоятельством, в силу которого система надорвалась. Но это стало понятно позднее, когда угар выветрился и сменился ностальгией.

Квинтэссенцией РМ не только в советский период, но и вообще, служит сталинизм. В этом явлении все черты РМ 6[Черты эти описаны мной в статье «Судьба Русской матрицы» (Острог13, https://vk.com/@-172623766-sudba-russkoi-matricy) и нек. других.] собраны в предельно сгущённом и наиболее ярко выраженном виде. Сталинизм – полное и идеально завершённое воплощение РМ, что и объясняет живучесть сталинского мифа.

Предельно кратко напомню, о каких чертах идёт речь. Это, прежде всего, особый статус власти. Она:

– иррациональна,

– вне всякой морали,

– вне любых законов, даже ею самой придуманных,

– для верификации своего статуса непременно совершает ритуальные злодейства,

– признаёт субъектом только самоё себя, тогда как всё остальное – объекты её воздействия.

При этом важнейшими из общих свойств культуры в РМ служат:

– антиантропность,

– максимальный социоцентризм,

– безраздельное господство мистического Должного,

– мобилизационно-прорывная организация всех сторон жизни,

– имперство,

– сочетание глубокого, и даже архаизующего традиционализма с элементами военно-технической модернизации 7[Вместе с военно-техническими происходило усвоение и некоторых иных модернизационных элементов, но они проникали и усваивались не благодаря, а вопреки системе, как неизбежный компромисс],

– сердцевиной и скрытым до поры под разнообразными идеологическими и пропагандистскими обёртками психическим фундаментом РМ служат идеи господства и насилия. Иные формы культурного самозаявления и самоутверждения в РМ развиты слабо и постоянно испытывают системное давление.

Перечисление можно продолжить, но уже достаточно ясно, что данная модель самоконструирования культуры ничего общего не имеет с всё более персоналистски ориентированной культурной моделью Запада 8[Модель эту почему-то принято считать магистральной линией развития всего человечества на все времена, и лишь в самое последнее время стали нехотя признавать вздорность подобных взглядов]. РМ и Запад – системные антиподы, что не исключает ни многообразия связей, ни своеобразного друг в друге отражения. А главное – комплементарного взаимодействия в масштабе долгого исторического времени 9[На протяжении долгих веков Западу противостояла идеократическая империя: Византия, Османы, Московия, затем Российская Империя и СССР. Противостоя империи, Запад вышел на путь формирования национальных государств и совершил прорыв в Модернити. Падение СССР сняло ситуацию противостояния, что немало отразилось на состоянии дел на Западе].

Никогда до эпохи сталинизма РМ не достигала такого могущества и мирового влияния. Никогда в топку идеократического проекта не бросался такой колоссальный ресурс, и никогда манящая идея всемирного господства не казалась столь близкой и достижимой. Но именно в эпоху сталинизма и произошёл роковой перелом: прежде всего, в человеческом измерении. РМ надорвалась экзистенциально и демографически. По некоторым направлениям СССР ещё продолжал по инерции наращивать могущество, но ситуация в целом переломилась: началось неостановимое движение к упадку.

Признаки этого упадка слишком хорошо описаны в обширной литературе, и нет нужды лишний раз к ним возвращаться. Всё, хоть и с опозданием, но объяснено. Проблема, однако, в том, что любые размышления о будущем строятся, прежде всего, на как бы само собой разумеющемся приоритете политико-экономических факторов. То ли каинова печать пресловутых «базиса-и-надстройки» никак не сотрётся, то ли вместо неё намертво приросли новые постпозитивистские шоры – в конечном счёте неважно. Важно, что самый важный «русский вопрос» – это не вопрос о ценах на нефть, не вопрос пресловутых «реформ», и не осточертевшее пошло-кухонное: «кто будет?». Главный вопрос – о судьбе РМ. А это – сфера не экономики, и не политики, а культуры, в широком её понимании, а более узко – культурного сознания, ментальности. Здесь особое значение приобретает смерть традиционного русского Должного, которую можно условно связать с событиями 1991г. Не столь важно в конечном счёте кто, зачем и почему, принёс советскую идеологию в жертву своим шкурным интересам. Важно то, что она была не просто каким-то необязательным приложением к выморочной системе социальных отношений, а последним аутентичным оформлением РМ. Уже в 90-е начались смехотворные попытки искать «национальную идею», а в нулевые развернулась оголтелая вакханалия симулякров, нацеленная на обратное превращение фарша в мясо: склеивание РМ. В условиях смерти Должного все эти потуги рождают лишь смешную и нелепую эклектику. Смешно, впрочем, лишь если смотреть на всё это с безопасного расстояния. На наших глазах происходит ни что иное как полная гибель культурной системы и уход образующего её этноса с исторической сцены. Ни больше, ни меньше. Дополнительно обосновывать этот тезис не стану, ибо все, кто готов его психологически принять, уже сделали это на основании огромного количества самых разнообразных фактов. Тех же, кто не готов, убеждать бесполезно.

РМ умирает, как вирус, и тянет за собой в могилу организм, в котором живёт. Поэтому ответ на вопросы типа: как спасти Россию, как остановить деградацию общества, как вылезти из болота и что-то там возродить, один: никак. История не знает ни одного случая обратимости инволюционных и деградационных процессов такого масштаба. Теоретически такую обратимость, хоть и с трудом, но можно как-то представить. Но в нашем случае реальность не даёт никаких оснований для подобных фантазий. Вопрос об исторической жизнеспособности России – это вопрос о ресурсе РМ. Его окончательное исчерпание означает уход России из мировой истории и исчезновение русского этноса. Ситуация становится очевиднее с каждым годом, и на повестке обозначается по сути единственный вопрос: окончательная смерть или очередное переформатирование? Будет ли предстоящий виток деструкции действительно последним или будет до конца отработан византийский сценарий, когда разношёрстные представители развалившейся квазиимперии вновь собьются в русских на сужающихся шагреневых просторах во имя воссоздания Третьего Рима, которому не быти?

Оснований для уверенного ответа пока недостаточно. Однако скорее всего РМ ждёт не переформатирование, а инерционная жизнь после смерти.

Русское Должное умерло, и это – свершившийся факт. Потуги жрецов умершего бога реанимировать имперский миф, в который не верят сами, выглядят безобразно и жалко. Можно со всей определённостью сказать, что ресурс противостояния РМ усложняющемуся миру с его прагматизмом, релятивизмом, утилитаризмом и консюмеризмом исчерпан полностью. И хотя в своём противостоянии личностно (антропно) ориентированному и усложняющемуся миру РМ не одинока, участие в «коалиции упрощения», которой предводительствует агрессивный исламизм, самой РМ мало что сулит. Да, по миру катится новая шовинистическая волна, да, общий кризис логоцентрической культуры требует пересмотра самых основ сложившегося в «цивилизованном мире» мировоззрения. Да, персоналистски ориентированный Запад сам находится в глубоком системном кризисе, который ещё неизвестно к чему приведёт. Да, Клио немного подыгрывает РМ, одаривая её скупыми улыбками. Но обольщаться не стоит. РМ по сути уже мертва, хотя, превратившись в суетливого зомби, никак не может с этим примириться. Эта межеумочная, угарная стадия РМ проявляется не только в стремительной и обвальной деградации всего, что обычно связывают с достижениями цивилизации, но прежде всего с состоянием умов.

Никогда прежде фундаментальная для РМ идея господства не подавалась миру в столь откровенно неприкрытом виде, а традиции тотального насилия и подавления личной свободы не провозглашались определяющими ценностями. Никогда ранее огромные массы людей с безумным вожделением наркомана не бросались в пучину раскультуривания, архаизации и воинствующего аморализма. Никогда ещё на фоне поразительного равнодушия к своей судьбе общественное сознание (если здесь уместно это определение) не претерпевало столь глубокой ремифологизации. В 1917г. миф крестьянской утопии, сохранив свою архаичную основу, был всё же переформатирован в миф утопии научно-технократической, которая несла хоть и отчаянно завиральный, но позитивный образ будущего. По смерти Должного позитивные образы будущего невозможны, а потому концепт будущего в РМ на нынешней её стадии отсутствует. Будущего у РМ нет. Впрочем, в современном мире можно жить и без будущего. Но недолго.

Закат и смерть культурных систем неизменно сопровождается печальным и пугающим феноменом: своеобразным «безумием культуры», точнее, её носителей. Оценивая под этим углом зрения состояние российского социума, трудно избежать определения: коллективное безумие. Отказывают, казалось бы, самые базовые культурные рефлексы. Одной лишь многолетней и целенаправленной отрицательной селекцией, и последовательным ухудшением «человеческого материала» этого не объяснить, хотя, разумеется, значение этих факторов огромно. Но они – не следствие неких частных исторических обстоятельств, а один из аспектов объективного процесса саморазрушения системы.

Если взглянуть на ситуации метафизически, то можно обнаружить простую логику. Во всех эволюционирующих системах, в том числе социокультурных, постоянно противоборствуют две силы: экспансии, расширения, ассимиляции нового материала, захвата ресурса и энергии, и противоположная – устремлённая к ограничению, оформлению, стабилизации и равновесию. В культурах вторая сила, среди прочего, представлена феноменами закона и морали. Они могут существовать в оболочке мифоритуальных традиций и религий, или, как в современных обществах, в самоадекватном виде. Но в любом случае без этих сдерживающих и оформляющих начал общество неизбежно скатывается в бездну иррациональной, инстинктивной агрессии, безудержной экспансии и волюнтаризма. Сначала разграничение полюсов мироздания приобретает примитивно-манихейский вид дихотомии: мы – они. Затем, закономерным образом, начинается внутренняя война всех против всех. Так действует код самоуничтожения переживших свою эпоху, но не желающих этого признавать культур. Это мы и наблюдаем в нынешней России.

Черты массового когнитивного диссонанса проявляются в том, что если в обычном состоянии, я-сознание пребывает в каждый момент лишь в каком-то одном из секторов ментальности, то в нынешнем безумно-возбуждённом состоянии оно мечется между этими секторами, силясь обнаружить себя сразу в нескольких. Этим объясняется нелепо-гротескное и незаметное для самого сознания сочетание архаичнейшего мифологизма с огрызками рационализма и логики, обывательского прагматизма с помпезными призраками умершего Должного. Шизофренический плюрализм картины мира оказывается сшит из совершенно несовместимых представлений. Сознание мучительно цепляется за симулякры, тени, фантомы традиционных репрезентаций логоцентрического Должного и, ловя и шифруя пустоту, проваливается в бездну агрессивной депрессии. Откуда иначе такая детская обида на весь мир, переходящая в уже отнюдь не детскую, доходящую до исступления и истерики злобу? Это не следствие пропаганды. Последняя лишь оформляет смутные интуиции, хотя, разумеется, и создаёт мощное суггестивное поле, засасывающее неискушённые рефлексией умы. А таковых в культуре, где рефлексирующая личность всегда была маргинальна, большинство. Что ж, тем хуже для большинства. Кстати, вопрос о том, как спасти это самое большинство, пора с повестки дня снять. Оно не просит о спасении и не заслуживает его. Рефлексирующему меньшинству следует озаботиться лишь своим собственным спасением, предоставив атомизированное, деморализованное и морально растленное население своей закономерной исторической судьбе. Это не цинизм, но всего лишь очищенный от интеллигентских предрассудков здравый смысл. А цинизм, в конце концов, – это всего лишь здравый смысл без обёртки лицемерия.

Так что же меньшинство, не поражённое параличом воли, вялостью, пассивностью и безразличием, как проявлениями безумия культуры? В сложившийся ситуации у этой категории есть лишь два сценария будущего. Первый: уйти в историческое небытие вместе с обезумевшим большинством. И второй: в ситуации неизбежной дезинтеграции постимперского целого, добиться развода Русской Европы (т.е. себя) с Русской Азией. Чтобы этот вариант обрёл хотя бы некоторую вероятность, следует раз и навсегда забыть о прекраснодушных планах реформирования, рефедерализации, переформатирования на демократической основе всей России как целого. Надо, наконец, признать очевидное: вытащить Россию из исторического тупика можно (и то чисто теоретически) ценой столь же глобальных тектонических трансформаций, какие имели место в 1917г. При этом были бы необходимы широкомасштабные репрессии 10[Слово «репрессии» неизменно вызывает в интеллигентском сознании нервную реакцию. Не интеллектуальную, а чисто эмоциональную, ассоциативную. Напомню, однако, что репрессии вполне могут осуществляться в правовом поле, и в этом качестве они предстают необходимой культурной нормой.] против целых социальных слоёв и многочисленных паразитических групп. Но силы, которая могла бы это осуществить, нет и не предвидится. Код самоуничтожения, действуя в обход сознания исполнителей, набирает темп, и продолжает свою работу, и из сегодняшнего дня даже теоретической возможности остановить стремительную деградацию общества не просматривается.

Что же до развода, то он должен осуществиться не символически, а совершенно конкретно, с проведением чётких границ. Да, в практическом плане такой вариант просматривается весьма смутно. Но иных путей для Русской Европы нет.

Здесь мы подходим к вопросу о втором обозначенном в начале статьи контексте – внешнем, общемировом. Очевидный факт, что Россия существует не сама по себе, а в общемировом контексте, часто недооценивается, а то и вовсе игнорируется: похоже, риторика изоляционизма оказывает ещё и некоторое подсознательное воздействие. Однако, чтобы понять, что происходит с Россией, без обращения к общемировым процессам не обойтись.

На протяжении долгого времени Запад был для российского либерала светом в окне, твёрдым берегом ценностей и смыслов, т.е. едва ли не некой метафизической альтернативой РМ. Для многих, впрочем, таковым он остаётся и сейчас. Но неумолимая историческая динамика добралась и до Запада. Подробно о его нынешнем кризисе здесь поговорить не удастся 11[См. Пелипенко А.А. Глобальный кризис и судьбы Запада. М., ЗНАНИЕ. 2014; Контрэволюция. М., ЗНАНИЕ. 2016]. Ограничусь лишь важнейшими тезисами.

Нынешний кризис – это не кризис отдельных обществ, а всей макрокультурной системы, пришедшей в I тыс. до н.э. на смену Древнему миру, и которую уместно назвать логоцентрической. Подробный разговор о генезисе и свойствах этой системы здесь невозможен, но нельзя не упомянуть главное. Мир, в котором сакрализованное Слово/Логос служило духовным Абсолютом и источником реальности, распадается. Слово исчерпало свои культуротворческие возможности, и постмодерн подвёл под ними черту. Слово, погружаясь в энтропию релятивизма, более не является ни двигателем культурной динамики, ни маской самой Культуры. Логоцентрические дискурсы, от книжной культуры в целом, до религии, философии, науки и искусства, отмирают или маргинализуются. Одни быстрее и заметнее, другие – медленно и подспудно. Но, как говорится, процесс идёт, и повернуть его вспять невозможно. Перерождается и сама человеческая ментальность. В русле, грубо говоря, «правополушарного реванша» рождается новый культурно-антропологический тип – постлогоцентрический, носитель своеобразной новой естественности. Но и о нём сейчас подробный разговор невозможен.

Финалом, финишной прямой 2,5-тысячелетней логоцентрической эпохи явилось 500-летнее господство Западной культурно-цивилизационной системы. Если отбросить метафизический стереотип, что актуальная для внутреннего наблюдателя культура существует «вообще-и-навсегда», то нетрудно увидеть, что послевоенная трансформация Запада – не результат каких-то краткосрочных конъюнктур, а имеет гораздо более глубокие причины 12[Когда лицемерие становится системным фактором – это уже не вопрос морали. Это симптом системного кризиса. И таких симптомов – множество]. А именно: исчерпание логоцентрической культурной парадигмы и порыв к выходу за её пределы. Из этого следует множество разнообразных и исключительно важных выводов. Но в любом случае следует иметь в виду, что независимо от того, каким путём пойдёт эволюционный мейнстрим, прежнего Запада, который для российского либерала-гуманиста был вожделенной целью, больше не будет. Устойчивость миража твёрдого берега – вопрос времени, причём ближайшего.

Из этого следует, что ориентация Русской Европы на Старую Европу и, в широком смысле прежний Запад, становится всё более зыбкой и беспочвенной. Такие, казалось бы, незыблемые точки опоры, как права человека, всеобщее избирательное право, институциональные принципы представительной демократии и т.п. фетиши придётся волей-неволей отбросить, ибо европеизм только в том случае может иметь надежду на историческое будущее, если сделает решительный поворот от постмодерна к нереализованным потенциалам Модернити. Хотя, судя по состоянию общественного сознания нынешнего Запада, надежда на такой поворот невелика. Да, тенденции есть: поднимается бунт против леволиберального истеблишмента с его безумно-самоубийственной толерантностью, пресловутой политкорректностью и мультикультурализмом. Но не поздно ли? Впрочем, лучше поздно, чем никогда.

Двигаясь в своём эволюционном фарватере по пути построения уникальной антропно (персоналистски) ориентированной культурно-цивилизационной системы, Запад дошёл до края, и теперь мы наблюдаем единственный пока в истории кризис антропоцентрической, а не социоцентрической системы.

Если хотя бы Центральная Европа сумеет вырваться из смертельного пике саморазрушения, то это даст Русской Европе пусть призрачный, но всё же шанс. Главный вопрос в том, по силам ли постимперской цивилизации породить хотя бы относительно жизнеспособные формы за пределами РМ? Хотелось бы ответить «да», но веских оснований для такого ответа недостаточно. Гипотетическая Русская Европа, как слабое образование, вряд ли победит давление двух факторов: дурной наследственности РМ и системного кризиса Западного мира. Саму же РМ на обломках квазиимперии, может ожидать долгая жизнь после смерти. Этот беспокойный и суетливый зомби станет свидетелем, или даже немножко участником, борьбы за «русское наследство», которая будет иметь место в любом случае.

Утратив геополитическую и государственно-институциональную почву, РМ как культурный и ментальный феномен может догнивать на построссийском пространстве достаточно долго. Даже неопределённо долго. Но в общеисторическом масштабе это догнивание не выйдет за пределы малозначительного периферийного явления. При этом этнос носитель скорее обречён на вымирание и растворение, нежели на устойчивое воспроизводство в изоляции.

Таким образом, можно подытожить: век между 1917 и 2017гг. стал для РМ финишной прямой – эпохой её наивысшего могущества, надлома и катастрофы. Породить из своего чрева ещё одну хотя бы относительно жизнеспособную матрёшку более мелкого калибра, по всей вероятности, не получится. Во-первых, иссякают ресурсы, а во-вторых, степень ментального раскультуривания и обнажения лежащих в основе РМ примитивных программ насилия и господства столь велика, что ещё одно её преображение/переформатирование просто трудно себе представить. Русское Должное не реанимируемо. Путь деградации ещё не пройден до конца, но пройдены все развилки, и свет в конце тоннеля не появится. Скорее кончится тоннель.

Оптимисты-прогрессисты ввели в оборот поверхностный мем о «возвращении на столбовую дорогу развития человечества». А дорога эта, разумеется, ведёт к свободе, демократии и гуманизму. Но дело даже не в том, что РМ ни на какую дорогу возвращаться не способна и не желает, а в том, что и дороги такой нет и никогда не было, как не было никогда единого человечества. В контексте нынешнего системного кризиса такие универсалистские обобщения выглядят особенно жалко. Нет никакой столбовой дороги, а есть самостоятельно эволюционирующие кусты больших культурно-цивилизационных систем (форм). И если есть у них нечто общее, то разве что направление развития: от простого – к сложному, от меньшей внутренней дифференциации к большей, от меньших уровней свободы самореализации – к большей 13[Этот момент не стоит смешивать со свободами гражданскими и политическими. Они здесь совершенно не причём], от менее высокой жизнеспособности – к более высокой. Есть и некоторые другие критерии, но то – отдельная тема. Каждая из систем по-своему решает ключевую антропологическую проблему: соотношение социального и индивидуального (персонального). Последние десятилетия показали, что присущая Западу атропоцентрическая парадигма решения этой проблемы – не универсальна. Свидетельство тому – провал большого модернизационного проекта и системный кризис самого Запада, имеющий, прежде всего, экзистенциальное и антропологическое измерение.

Испытав невероятный взлёт усложнения в конце прошлого и начале нынешнего века, мир берёт тайм-аут и проваливается в более чем закономерный в таких случаях процесс вторичного упрощения. Это не значит, что дальнейшее усложнение отменяется: просто для него требуется основательная расчистка. В мире, с точки зрения эволюционной динамики, которая, как ни прискорбно, совершенно безразлична к вопросам гуманизма и морали, накопилось очень много лишнего, тормозяще-избыточного: производств, социальных структур, форм, институтов, информации, идей и, среди прочего, как это ни цинично звучит – самих людей. Но выжить хотят все, и потому силы упрощения отчаянно наступают по всему фронту. Их противостояние тенденциям дальнейшего усложнения приобретают глобальный характер. Дилемма проста и жестока: либо ценой основательной расчистки прорыв на следующий виток усложнения, либо провал в тотальное упрощение, консервация и глобально торможение эволюционной динамики. Первый вариант сулит решение проблем, которые современный мир решить не в состоянии, но требует не меньше чем антропологической революции, на которую способна лишь весьма небольшая часть населения наиболее развитых стран. Второй вариант, снимая экзистенциальное напряжение, гарантирует деградацию и откат к рецессивным культурно-цивилизационным формам.

РМ, следуя свой природе, разумеется, стоит на стороне сил упрощения, хотя и не возглавляет их: в авангарде здесь оказывается воинствующий ислам. Но участие в общем наступлении на лагерь усложнения даёт РМ некоторый дополнительный ресурс: главным образом, геополитический и психологический. Немного, но всё же. Следует также учитывать, что прямое силовое столкновение между простым и сложным в тактическом измерении часто выигрывает простой. Сейчас мы наблюдаем момент, когда мир сложности постепенно оправляется от первых тактических поражений и медленно перестраивается для более адекватного реагирования. И хотя победа его не предрешена, она всё же более вероятна, чем разворачивание корабля эволюции в обратном направлении. Если такое возможно, то любые разговоры о каких-либо закономерностях в истории просто теряют смысл. Иное дело, что Запад, каким мы его привыкли видеть и понимать, скорее всего, «битвы титанов» не переживёт, и эстафета усложнения перейдёт к другим народам и культурам. Прежде всего, дальневосточным. Похоже, наступает их время.

Что же до России, то её будущее незавидно. Бытие в РМ исчерпывается, а иных форм бытия она не знает. Разве что призрачная Русская Европа. Увидим…