Второй круг

Дмитрий Алтуфьев

В №3 альманаха в статье «Крах транзитов и конфликт идентичностей» (2014г) мы затронули распад СССР в контексте конкуренции идентов. Цикличность, а вернее замкнутость исторического «развития» России сделала этот вопрос сверхактуальным уже сейчас, в 2016г. Он до сих пор должным образом не отрефлексирован, мало того – общественная дискуссия по нему в РФ давно заглохла, перебитая иной повесткой. Есть несколько точек зрения: условно путинская – распад СССР есть крупнейшая геополитическая катастрофа ХХ века; условно либеральная - распад СССР есть путь к свободе и демократии; условно антисоветская - распад СССР есть избавление от красной чумы, и другие. Данные взгляды довлеют среди своих носителей, уже практически не сталкиваясь за круглым столом. Это еще один признак дробления общества на изолирующиеся кластеры. Здесь мы не будем в этом разбираться, наша цель – сравнительная оценка советских и российских реалий кризисного периода. Более того, опираясь на цикличность, можно говорить и о кризисном прогнозировании.

Идущие с 1990-х годов изменения в русском самосознании интенсивно изучаются социологами, этнологами и политологами, однако эта дискуссия идет по кругу уже второе десятилетие. Основными причинами этого являются незавершенность длящейся травматической трансформации и трудность абстрагирования от событий и перемен, в которые вовлечен уже ряд поколений.

Сложность ситуации вызвана некомплементарностью, а иногда антагонизмом государственного, гражданского и этнического базисов идентичности. Это вызывает конфликт, в котором победившее основание вытесняет иные. В 1990-е гг постсоветские общества с разной степенью успеха преодолели трудности идентификации путем совмещения упомянутых базисов банальным путем, - выстраивая «государство-нацию» вокруг титульного этноса. В пику этому общему тренду якобы создаваемую до 2014г российскую идентичность условно можно назвать государственно-гражданской (Дробижева, 2013). Противоречивая этническая ее часть, оставшись за скобками, с 90-х гг начала довольно быстро разъедать государственно-гражданское пространство РФ изнутри. В начале 2010-х гг очень многие осознали востребованность (неизбежность?) новой формулы национальной идентичности России - совмещения государственно-гражданской и этнической идентичности. В результате в удобный момент на пике украинских событий 2014г в общество была вброшена давно заготовленная мифологема Русского мира, ставшая краеугольным камнем внезапно бурного российского нацбилдинга.

Разберем это подробнее и вспомним, что основой большевицкой этнополитики была целенаправленная и поначалу открытая деэтнизация русского населения на фоне государственного пестования и этнизации населения нерусского. В результате Советский Союз родился как конгломерат этнических территориальных образований разного уровня, объединенных интернационализмом - одним из базовых начал коммунистической мифологии. Мощные инструменты социализации – войны, индустриализация, коллективизация, террор – привели к частичному успеху создания новой общности, к советизации главным образом русских (а также восточных украинцев и белорусов) в горниле лишений 1929-1953 гг. Это время стало классическим периодом советской национальной истории, конструктивистской основой «новой исторической общности».

Кризис советской идентичности (также государственно-гражданской) 80-х годов был вызван как внешними причинами (например, вырождением связующей идеологии, безверием элит, ослаблением социализации), так и внутренним расколом. Взращенная коммунистами этнократия, получив атрибуты государственности, уже не желала подчиняться Москве и в этом своем нежелании опиралась на сконструированные Москвой же «титульные нации».

К 1990 году руководство Союза оказалось перед фактом многочисленных межнациональных конфликтов, оформивших и укрепивших самосознание «меньшинств». Практически во всех республиках культивировались центробежные, антисоветские и антирусские настроения. Предложенный Б.Н. Ельциным вариант решения проблемы путем «сброса периферии» устроил как элиту и массы России, ожидавшие повышения уровня потребления, так и союзные республики, стремящиеся к независимости (и алчущие того же). Затем пути независимых государств резко разошлись. Если в «антисоветских республиках» номенклатурно (но не ментально) принадлежащая КПСС этнократия смогла объяснить «титульному населению» свое советское прошлое исключительно желанием построить внутри СССР национальное государство, то в РСФСР никаких поползновений элит в сторону русского народа не было и быть не могло. Само существование русских было официально закреплено лишь на культурном, а не политическом уровне, при полном безразличии самих русских.

Характерный для распадающихся империй кризис самоопределения привел к неравномерному возврату народов России к своим этническим корням. Все зависело от того, насколько конкретная этническая группа успела советизироваться. Кто-то вряд ли вообще собирался, кто-то прошел этот путь частично, и только гонимые государством русские прошли его до конца. Результатом стало поверхностное, этнографическое восприятие ими своей национальной общности на атрибутивном уровне (лаптей, икон, балалаек, крестиков и матрешек) и как следствие — справедливое осознание себя самыми советскими людьми. Фактически речь идет об утрате этнической идентичности и подмене ее государственно-гражданской.

Этноэлиты СНГ от Вильнюса до Бишкека сумели органично и наглядно противопоставить государственной идентичности Советского Союза свою этническую идентичность, объявив свои земли некогда оккупированными русскими, выведя себя из поля ненужных вопросов, отрекшись от большевицких корней и тем самым успешно завершив разрыв с советской идентичностью. Затем они логично объединили этнические основания идентичности с государственно-гражданскими, приступив к построению национальных государств. В РСФСР же с ее 80% советских/русских преобладало государственно-гражданское самосознание, что и стало залогом иного развития вектора самоидентификации. Эта ситуация формировалась десятилетия и в 80-е гг, когда крышуемая этнократией этноинтеллигенция союзных республик выдвигала планы дальнейшей национальной суверенизации, и начинались первые беспорядки в титульных столицах, Москва не могла этого не видеть и не учитывать в своих планах.

Возможно, полураспад СССР в 1991г стоит расценивать не как катастрофу одних и победу других, а как скрытую попытку сохранения и консервации его ядра – советского народа, инкапсулирование советской идентичности в коконе РФ для сохранения и защиты от неблагоприятных внешних воздействий. Подобная метаморфоза присуща многим насекомым: взрослая особь утрачивает активность и полностью видоизменяется, окружив себя защитной оболочкой и затормозив процессы жизнедеятельности до лучших времен.

Под глазурью демократизации и реформ шло приспособление советской матрицы к новым условиям существования, апробация гибридных форм управления, структуры, функций и мифологем. Состоялось закрепление во власти и бизнесе партийно-комсомольской номенклатуры, выделение крупной государственной собственности и активов узкому кругу лиц на держание и кормление, и т.д. Продолжилась советская этнополитика в виде превращения «национальных меньшинств» в относительные большинства путем нарезания им «титульной территории» и использования русских в качестве расходника и буферного раствора в сочетании с сохранением принципа интернационализма, переименованного в многонациональность. В результате родился чудовищный мезоморф, симулякр рыночной демократии с вросшей в него управляющей нервной системой советской элиты.

Полураспадом мы назвали события 1991г не случайно, ибо сброс периферии для сохранения сущностного ядра не может считаться распадом. Как сосуд Дьюара создан специально для хранения жидкого азота, так и неоСоюз создан для сбережения своего ценнейшего достояния – советской идентичности.

Поэтому созданию новой национальной идентичности в Российской Федерации внимания почти не уделялось, если пренебречь распространением термина россияне, имевшего лишь гражданское наполнение. О явном и необъяснимом отсутствии сколь-нибудь последовательной, ресурсно обеспеченной и концептуально оформленной политики нациестроительства в конце «нулевых» - начале «десятых» писали многие (например, Шабаев, 2011).

Согласно Конституции, источником власти является многонациональный народ России, который появился в 1991 г. из населения РСФСР. Дотошный исследователь может задаться философским вопросом: как возможно одновременное появление на свет государства, власти и ее источника? Насколько это осмысленно и легитимно? Ведь в 1991 г. никакого «многонационального народа России» не было, а был лишь советский народ, не источающий власть ни в РСФСР, ни куда-либо еще. Что именно, когда и почему превратило население РСФСР в источник власти и в чем это выразилось? Развивая мысль, мы можем прийти к любопытнейшим заключениям, но здесь для них нет места.

Политически оформить и скрепить ядро советского народа и тем самым придать государству легитимность была призвана идея построения гражданской российской нации. В прошлом десятилетии властная риторика о создании таковой получила широкое распространение, и поиском российской национальной идеи занялись всерьез, ибо время пришло. Институционально это выразилось прежде всего в создании ряда think tankов: ижорские, валдайские и столыпинские клубы, различные институты консерватизма, стратегических исследований и проч. Неслучайно в названиях и основных документах этих организаций присутствовали термины традиция и консерватизм, ибо их сверхзадача – надежная консервация и эффективная расконсервация. Их целеполагание состояло не в замене советской идентичности, а в ее капремонте в связи с обветшанием. Драгоценное содержимое термоса РФ - советская идентичность - основана на общеобязательной и долгое время успешной идеологии. Проект «советский народ» обеспечивался мощными институтами социализации и интеграции: огромной призывной армией и унитарной идеологизированной школой, индустриальной экономикой, связующей регионы, единым для всей страны интеллектуальным пространством, социальными лифтами и гарантиями, и политическим режимом, способным оперативно подавить любые центробежные тенденции (Гранин, 2011).

Российская Федерация всего этого лишена, поэтому консервация идентичности далась ей труднее, чем консервация топонимики, госсимволики и тела Ленина. Но сохранение советской образовательной программы на всех уровнях с небольшими косметическими изменениями позволило поддерживать воспроизводство советской идентичности на достаточном уровне вплоть до фазы расконсервации в 2014г.

Искомая же национальная идея в нашей логике предстает комбинированным консервным ножом-ложкой-штопором, призванным не только вскрыть банку, но и помочь употребить ее советское содержимое, сохраненное от порчи и бомбажа. К 2008-2009гг консерваторы справились со своей задачей и из обилия заготовок и полуфабрикатов (различных Русских доктрин и проектов Россия) сложился Русский мир. Именно он выпустил джинна из бутылки и придал государственно-гражданской советской идентичности необходимый этнический вкус и окрас. Вот только нас, людей 45+, не покидает ощущение, что это уже кто-то ел. Причем, возможно, мы сами. Весь этнический вкус и окрас оказались заменителями, идентичными натуральным, как принято писать на продуктах. Скажем проще - фальшивками, ибо деэтнизация русских необратима. Русский мир - ставка на живую советскую идентичность, покрытую русской этноглазурью родом из того же классического советского периода: гжель, хохлома, палех, калинка, катюша, березка и пр. Мы не будем лишать читателя удовольствия самому поискать корни этих «русских маркеров».

Неслучайно американский исследователь Пол Гобл (известный политолог, специалист по этническим и национальным вопросам в странах Восточной Европы и Евразии, в прошлом специальный советник Госдепартамента США по национальным проблемам Советского Союза и стран Балтии) пришел к выводу, что русская национальная идентичность - самая слабая в Евразии. «Во многом русские оказались главными жертвами государства, названного их именем. Им было позволено управлять, но только ценой отказа от собственного развития как нации. Как результат - происходит фрагментация. Возрождение и усиление сибирской идентичности, восточной идентичности, поморской - на Севере, казачьей - по всему югу России» (Гобл, 2013).

Именно слабость (а с какого-то момента – отсутствие) этнической самоидентификации обуславливает легкое принятие русскими государственно-гражданской (советской, российской), а затем и иных вариантов идентичности.

Далее Гобл пишет, что в средне- и долгосрочной перспективе рост русского субэтнического национализма представляет гораздо более серьезную угрозу способности Москвы контролировать ситуацию, чем любое другое "нерусское" национальное движение. Гобл рассматривает российский регионализм в виде поморского, сибирского, ингерманландского и прочих этносепартистских движений по фрагментации русского этноса, как путь к "сецессии" РФ. Создание федеральных округов и укрупнение административных единиц изначально было задумано как механизм вытеснения этнического аспекта идентичности, как противовес этноцентристскому политическому и территориальному устройству государства, не позволяющему перейти к гражданскому нацбилдингу. Итогом же стало оживление русских региональных идентичностей, стремящихся к переходу в иноэтнические пострусские.

Одновременно идет и противоположный процесс, вызванный Русским миром. Это имперско-советская реставрация и связанный с ней бурный российский нацбилдинг, образование ватанации, которую режим контролирует лишь частично. Кроме того, временная консолидация широких народных масс вокруг имперских фантомов и комплексов ускоряет программу имперского саморазрушения (Белковский, 2014).

Столкновение противоположно направленных векторов развития общества и советский политический реваншизм, который при текущем состоянии страны мы не можем назвать иначе как реваншизой, грозят нам ускоренным завершением второго советского цикла под лозунгом «Можем повторить!». Действительно можем.

Несогласные внутри системы начнут искать опору вне системы, как это уже не раз было в российской истории, и тем самым многократно усилят возможности внешнего сопротивления. По сути, весь сценарий перестройки был выстроен по этой модели: реформаторы в ЦК обеспечивали режим максимального благоприятствования протестному движению, которое в самом начале вообще ничего собой не представляло. Если лодка начнет раскачиваться, то наиболее слабым звеном окажутся отношения «центр — регионы». Реакцией на колебания в центре станет усиление тенденции к автономизации местной жизни, стремление обособить и защитить местные бюджеты (Пастухов, 2016).

Второй коллапс, вероятнее всего, будет очень похож на первый, ибо РФ как сколок Советского Союза законсервировала в себе зерна и порядок его саморазрушения. Схема подобна космическому кораблю, поочередно отбрасывающему ступени в попытке преодолеть гравитацию. Взращенные уже в РФ новые этнократии новых национальных республик (второй ступени) в условиях катастройки и финансово-бюджетного кризиса уже не захотят подчиняться Москве и это свое нежелание преподнесут как волю сконструированных Москвой же «титульных наций». Типичный сброс периферии в чистом виде уже невозможен, ибо периферия неоднородна: несущие золотые яйца Якутия или Татарстан совсем не чета дотационным республикам Кавказа. Вторые же, в отличие от первых, заинтересованы не в большем суверенитете, а в больших дотациях.

Присоединение к финансово-бюджетному еще и кризиса управления будет лишь вопросом времени, ибо универсальный управленческий метод РФ – заливание деньгами – себя изживает. Крупные и экономически устойчивые республики пойдут по пути своих предшественников – союзных республик, республики же Кавказа преподнесут нам ряд сюрпризов. Кроме экономики, движущей силой переформатирования политического пространства в очередной раз станет идентичность. Складывающаяся ватная протонация как центростремительный фактор состоит в основном из русских, что характерно. Так как русские внеэтничны, они предпочтут государственно-гражданскую идентичность. Реальные же этносы РФ (так называемые национальные меньшинства) в конкуренции идентичностей всегда выберут этническую. Поэтому геополитический сценарий 1991г повторится с незначительными изменениями. Стремление Москвы защитить и законсервировать в очередной раз свой образ жизни, мысли и власти приведет к созданию нового ковчега идентичности. При этом «корневая» Центральная Россия рискует превратиться в небольшое периферийное европейское государство, страдающее всеми известными симптомами failed state (Пастухов, 2016). Но согласно исторической логике у корневой Московии будут и другие корневые симптомы – имперские. Всеми доступными средствами она поведет борьбу за влияние на русский фронтир – бывшие края и области, оказавшиеся меж республиками и Московией. Это Юг России, Урал, Западная Сибирь и дальний Восток. Там будет происходить настоящая схватка идентичностей между ватанацией, регионалистами и, возможно, иными акторами.

В итоге наиболее вероятным мы полагаем следующий вариант: регионы русского фронтира образуют ряд автономных политических субъектов, ассоциированных с Московией в подобие союзного государства РФ и РБ, которое в результате действий Москвы последовательно пройдет стадии конфедерации, федерации, псевдофедерации и унитарного государства с новой имперской волной реваншизма и, видимо, новым коллапсом. Сансара полураспадов будет повторяться до полного истощения русской/советской идентичности. В этой связи мы видим для русскоязычных регионов лишь один выход из этого безумного цикла – форсированное создание региональных идентичностей с переходом в иноэтнические.

Опубликовано в Остроге11, 2016