Уроки словака из войны на Украине

Автор Якуб Джайчай (Jakub Jajcay) бывший офицер Вооружённых сил Словацкой Республики, служивший в ряде элитных подразделений. В настоящее время он работает над докторской диссертацией на кафедре ближневосточных исследований Карлова университета в Праге.

SiK - к элитным подразделениям ВС Словакии можно отнести (по возрастанию) 22-й разведывательный полк (армия), 52-й воздушно-десантный батальон (ССО), 5-й полк специального назначения (ССО).

Статья 1, февраль 2024.

В августе 2022 года я стал стрелком пехотного батальона Вооружённых сил Украины (ВСУ). В течение следующего года я провёл в общей сложности десять месяцев, сражаясь с подразделением на передовой в Харьковской, Донецкой и Луганской областях. До прихода в ВСУ я был аспирантом по политологии, а до этого офицером Вооружённых сил Словацкой Республики. Моё время в окопах дало мне определённые знания о войне, которые, я надеюсь, могут быть полезны читателям, желающим лучше понять самый важный вооружённый конфликт нашей жизни. Конечно, статья основана на моих личных наблюдениях за ограниченным фрагментом масштабной войны. Тем не менее, основываясь на том, что я читал и слышал от других, я не включил ничего, что, по моему мнению, не относится к конфликту в целом.

По сообщениям СМИ, а также от ряда моих бывших коллег по НАТО, обучающих украинские войска, я узнал, что украинские пехотинцы, проходящие обучение в НАТО, часто жалуются на то, что получаемая ими подготовка не соответствует условиям боевых действий на Украине. Тактика НАТО делает упор на маневре, в то время как война на Украине превратилась в застойный конфликт, характеризующийся окопами и неподвижными линиями фронта. Такие основные элементы тактики НАТО для небольших подразделений, как патрулирование, инфильтрация, засады и рейды, практически не используются на Украине.

За редкими исключениями (например, широко разрекламированное сражение под Бахмутом), большая часть конфликта вдоль 1000-километровой линии фронта происходит в сельской местности, поэтому ближний бой и тактика боевых действий в городской местности также считаются бесполезными. На большинстве участков этого сельского фронта пехоте сложно даже приблизиться к позициям противника. За два года преимущественно позиционного конфликта эти позиции были созданы именно для того, чтобы этого не допустить. Траншеи и бункеры с перекрывающимися секторами обстрела, подкреплённые минными полями, затрудняют действия пехоты. При соприкосновении пехоты с противником наиболее распространённым тактическим манёвром является штурм траншей.

Всё это правда, но с оговорками. Несмотря на двухлетний опыт войны, тактические навыки подавляющего большинства украинских сил, которых я наблюдал, оставляют желать лучшего. Большинство солдат отправляются на передовую практически без подготовки в тактике пехоты. Это приводит к абсурдным и опасным ситуациям, подобным той, что регулярно случалась в моей роте во время очередных ротаций на передовой. Мы ехали к месту высадки, иногда до тридцати солдат, на БТР или МТ-ЛБ. У места высадки мы все стояли около десяти минут, медленно выгружая снаряжение и припасы. Неся тяжёлые грузы, солдаты медленно продвигались к своим позициям случайными группами по одному, два или более человек, часто используя фонари, чтобы ориентироваться в опасных лесных массивах. Всё это происходило в пределах слышимости от ближайшей российской позиции, менее чем в 500 метрах.

В подобной ситуации любая тактическая подготовка будет полезна. Как минимум, она поможет солдатам развить тактическое мышление и снизить риски, связанные со скоплением солдат, а также с риском потери или ранения отдельных солдат, которые могут остаться незамеченными в течение некоторого времени.

Хотя бои в основном происходят в сельской местности, ближний бой может применяться и за пределами своего первоначального контекста, а именно при штурме русских окопов и укреплений. Многие линии русских окопов стали чрезвычайно сложными, с длинной сетью ходов, часто замаскированных, и бункерами, состоящими из нескольких комнат. Другими словами, русские окопы теперь напоминают внутреннее пространство зданий, и успешный их штурм больше не является простой тренировкой.

Применение БПЛА в ходе украинской войны привлекло к себе большое внимание, и даже сторонние наблюдатели пришли к выводу, что дроны будут играть решающую роль в любом будущем конфликте. Несколько месяцев я работал оператором БПЛА в своём взводе, что дало мне некоторое представление об этом типе операций.

Прежде всего, для победы в любых будущих войнах дроны будут необходимы. Но для обеспечения элементарного выживания на поле боя, не говоря уже о победе, решающее значение будут иметь возможности борьбы с БПЛА. Любое перемещение войск и без того крайне затруднено на линии фронта в Украине, где кишмя кишат дроны. Войска постоянно подвергаются атакам со стороны вооруженных беспилотников, которые точнее, хотя и, как правило, менее мощны, чем артиллерия. Любые незащищенные войска будут быстро обнаружены и атакованы. Следовательно, любое развитие возможностей БПЛА должно сопровождаться как минимум равным развитием возможностей борьбы с ними.

С другой стороны, для обороняющихся, несмотря на широко разрекламированное использование дешёвых коммерческих дронов, спрятаться от такого типа дронов не так уж и сложно. Днём, на реалистичных дистанциях наблюдения, такие дроны обычно могут видеть солдат только в движении. Несмотря на тысячи пикантных видеороликов с дронами, появившихся во время войны на Украине, дроны редко опускаются ниже 100 метров и, как правило, не могут задерживаться прямо над целями. Это требует наблюдения с определённой дистанции и под острым углом. В таких ситуациях простой, но эффективной защитой от наблюдения с дронов является остановка движения и лёжа. Использование любого укрытия, даже прислонения к дереву, ещё лучше. Конечно, существуют высококлассные профессиональные дроны, которые, предположительно, обладают лучшими возможностями наблюдения, но пока на Украине они редки.

Во время моей службы на Украине в моём батальоне решили, что беспилотники следует размещать как можно ближе к линии фронта, в составе передовых взводов. Именно поэтому несколько бойцов каждого взвода, включая меня, были отобраны для обучения на операторов дронов. Очевидно, одной из причин этого было предоставление пехотным взводам гибкости в использовании беспилотников. Если мы замечали что-то подозрительное перед нашей позицией, мы могли немедленно задействовать БПЛА для разведки угрозы, не запрашивая поддержки или не объясняя по рации, что именно ищут операторы дронов.

Однако существовала и другая причина, по которой было выгодно размещать операторов дронов как можно ближе к линии фронта. На нашем участке фронта радиосигналы в воздушном пространстве над российскими позициями постоянно и эффективно глушались российскими системами радиоэлектронной борьбы. Полёты БПЛА над российскими позициями были затруднены из-за ненадёжности связи между дроном и пультом управления. Поэтому было выгодно размещать оператора как можно ближе к его дрону, что обеспечивало более сильный сигнал, соединяющий дрон с оператором. Другими словами, размещение оператора БПЛА на линии фронта должно было позволить нам летать дальше к российским позициям и поддерживать лучшую ситуационную осведомлённость. В целом, в будущих конфликтах, по всей видимости, в условиях аналогичного интенсивного радиоэлектронного подавления операторам беспилотников придётся перемещаться ближе к линии фронта. Это могут быть операторы не только небольших тактических дронов , но и более крупных и сложных систем.

Наконец, работая оператором беспилотников на Украине, я понял, что с дронами нужно обращаться как с расходным материалом. Моя рота, по самым приблизительным оценкам, теряла дрон примерно раз в месяц. Однако отношение к дронам как к расходному материалу требует серьёзного изменения мышления в армиях НАТО. Во время моей службы в словацких вооружённых силах дроны считались высокочувствительным и специализированным активом, даже относительно недорогие коммерческие. Управлять ими могли только избранные, их всегда не хватало, их развёртывание всегда было обременительно бюрократическими процедурами, и главной заботой любой операции с использованием дронов было вернуть дрон в целости и сохранности. С таким подходом украинские военные давно бы уже были в проигрыше.

В особенно неприятный день битвы за Лиман осенью 2022 года около двадцати из пятидесяти бойцов моей роты были убиты или ранены в течение восьми часов (я был одним из них). Первую партию раненых оперативно эвакуировала лёгкая бронетехника роты. Раненым после первой эвакуации повезло меньше. Транспорта для эвакуации не было. Как это возможно, что транспортные средства роты, которые были доступны для проведения эвакуации всего несколько минут назад, внезапно исчезли, и мы остались на поле с тяжелораненым солдатом и новыми жертвами каждые несколько минут?

Оказалось, что всё дело было в планировании. Перед операцией командование роты просто не подготовила план эвакуации раненых (CASEVAC) с подробным указанием машины, которой поручено эвакуировать раненых. Поэтому после первой эвакуации наша машина просто ушла выполнять другие задачи, и пришлось искать другой транспорт.

Менее драматичная история. Однажды утром я должен был ехать на БТР с нашей базы на позицию, откуда мне предстояло запустить дрон. Командир ротного отделения БПЛА заверил меня, что водитель загрузит дрон в БТР и будет ждать меня снаружи здания, где я находился. Когда я вышел из здания в указанное время, я увидел, как БТР на большой скорости удаляется вдали. Водитель (который был старшиной роты) просто забыл обо мне. Я знал маршрут, по которому он собирался ехать, поэтому после интенсивной пробежки мне удалось остановить его на перекрёстке несколько минут спустя. Сев в БТР, я быстро понял, что он также забыл загрузить дрон. Он отправился по своим повседневным делам, совершенно не подозревая, что должен был меня подвезти.

В тот момент я не мог не вспоминать с теплотой большую доску в коридоре у кабинета командира роты в моём бывшем подразделении в Словакии. На этой доске было подробно расписано, чем занимается каждая машина роты в тот или иной день, кто ею управляет, кто в ней едет и что она должна перевозить. Само собой разумеется, солдаты, и, втайне, вероятно, некоторые офицеры, ненавидели эту доску, как и все бесконечные совещания, презентации в PowerPoint, планы погрузки, планы эвакуации раненых, концепции операций и учения по планированию миссий, основанные на процедурах руководства войсками и процессе принятия военных решений, которые, казалось, отнимали у нас так много времени. В конце концов, мы же не идиоты. Разве сложно уследить за несколькими машинами, несколькими ящиками с боеприпасами или парой солдат?

В свете описанных выше событий, время, проведенное на Украине, позволило мне по-новому оценить все эти отнимающие время бюрократические процедуры, главная цель которых заключается в предотвращении провалов. К сожалению, в ВСУ, похоже, не разделяют моего энтузиазма по поводу планирования, что порой наносит реальный ущерб солдатам и операциям. В любой момент большинство солдат имели лишь весьма смутное представление об общей ситуации вокруг них или даже о своей миссии.

Планирование обычно ограничивалось схемами и таблицами, которые командир взвода набрасывал шариковой ручкой на листке бумаги. Хотя процессы планирования, разработанные в НАТО, иногда могут отнимать много времени, они не сложны. Наоборот. Они специально разработаны для того, чтобы дать солдатам и офицерам, некоторые из которых, возможно, не самые лучшие бойцы, простой, систематический и рутинный способ избежать предотвратимых проблем. Можно научиться составлять элементарный план эвакуации пациентов за пятнадцать минут, но на Украине командиру роты пришлось чуть ли не пожертвовать жизнью, чтобы начать думать об этом.

Статья 2, июнь 2025

В 2024 и 2025 годах я в течение шести месяцев служил добровольцем в группе ударных дронов с видом от первого лица (FPV) в ВСУ. Моя группа была развернута в регионе Донбасса, на одном из самых горячих участков фронта. Когда я присоединился к команде, я был взволнован предстоящей работой с передовым инструментом. К концу моей командировки я был немного разочарован. Позвольте мне рассказать вам, почему.

FPV — это беспилотные летательные аппараты с четырьмя пропеллерами, расположенными по четырем углам аппарата, примерно в форме квадрата длиной от 17 до 30 см каждой стороны. Они управляются оператором, на котором надеты очки виртуальной реальности, которые получают изображение с фронтальной камеры дрона. Наиболее распространенные типы дронов FPV — одноразовые: они летят прямо к своей цели, где детонируют взрывной заряд весом до 1,5 килограмма. Эти дроны рекламируются как дешевое и доступное решение, которое может дать войскам на тактическом уровне собственную органическую возможность точного удара. Они предположительно могут быстро реагировать и поражать движущиеся цели или цели в труднодоступных местах, таких как бункеры, подвалы или внутри зданий. Сторонники дронов FPV часто повторяют утверждение, что от 60 до 70 процентов всех потерь на поле боя в русско-украинской войне теперь вызваны дронами. Эта статистика, вероятно, в целом точна, хотя она не делает различий между потерями, вызванными FPV и другими типами БПЛА.

Некоторые утверждают, что FPV произведут революцию в ведении войн, сродни появлению мушкетов. Среди прочего, они сделают скрытность и сосредоточение войск и техники в зоне боевых действий практически невозможными. Любая концентрация войск или транспортных средств, как предполагается, будет немедленно обнаружена и уничтожена роями дешевых и быстрых беспилотников. Считается даже, что они могут полностью заменить артиллерию.

Верим мы или нет в эти далеко идущие заявления, мы, безусловно, все видели видеоролики в социальных сетях, на которых эти дроны выполняют впечатляющие, высокоточные атаки. Мы видели, как они наносят удар по российскому танку на ходу, пролетают через открытый задний люк боевой машины пехоты или входят в здание, чтобы удивить противника. Но эти впечатляющие удары — редкие исключения. Случаи, когда FPV действительно это делают, немногочисленны и редки.

Во время моего пребывания на Украине я собирал статистику успешности наших операций с использованием беспилотников. Я обнаружил, что только 43 процента наших вылетов заканчивались попаданием в намеченную цель в том смысле, что дрон успешно долетал до цели, правильно ее идентифицировал, поражал ее, и взрывной заряд беспилотника взрывался, как и предполагалось. Это число не включает случаи, когда наше командование запрашивало вылет, но нам приходилось отказывать, потому что мы знали, что не сможем поразить цель по таким причинам, как погода, технические проблемы или электронные помехи. Если включить этот тип отмененных миссий в общее количество, то процент успеха падает до 20–30 процентов. На первый взгляд, этот процент успеха неплох, но это еще не вся история.

Я начал замечать, что подавляющее большинство наших вылетов было направлено против целей, которые уже были успешно поражены другой системой вооружения, чаще всего минометом или боеприпасом, сброшенным многоразовым дроном (другими словами, не FPV). Иными словами, целью большинства наших миссий было нанести второй удар в двойном ударе по цели, которая уже была успешно поражена другой системой вооружения. Доля миссий, когда мы успешно выполнили задачу, которую может выполнить только FPV — нанести точный удар по цели, которую нельзя было поразить другими способами — составляла однозначный процент.

Есть две причины, по которым эти дроны редко успешно выполняют то, для чего они были разработаны.

Первая связана с тем, как командиры решают использовать дроны с видом от первого лица. Предположительно, наши командиры решили, что у них есть дроны с видом от первого лица как возможность, поэтому они могли бы использовать их, даже если бы были другие системы вооружения, которые также могли бы выполнять эту работу. Хотя дроны с видом от первого лица дешевы, они обычно не являются самым дешевым вариантом, доступным командирам. Это проблема с их использованием в двойных ударах или для миссий, которые могут быть выполнены другими системами. Один такой вылет дронов стоит около 500 долларов в материальном плане. Минометный снаряд стоит менее 100 долларов. Боеприпас, сбрасываемый с многоразового дрона, обычно также что-то вроде модифицированного минометного снаряда или 40-миллиметровой гранаты, также стоит менее 100 долларов.

Вторая причина, по которой эти дроны редко делают то, для чего они были созданы — техническая. Они капризны, ненадежны, сложны в использовании и восприимчивы к электронным помехам. Лишь немногие FPV имеют функцию ночного видения. Те, у которых она есть, в дефиците и стоят вдвое дороже базовой модели. В Украине зимой темно 14 часов в сутки. Ветер, дождь, снег и туман — все это означает, что дрон не может летать.

У четверти всех этих дронов есть какая-то техническая неисправность, которая не позволяет им взлететь. Обычно это обнаруживается только во время подготовки к запуску. Наиболее распространенной является неисправность радиоприемника, который получает входные данные с панели управления, или видеопередатчика, который передает сигнал на очки виртуальной реальности оператора. Иногда эту неисправность можно устранить путем обновления программного обеспечения в полевых условиях. Часто это невозможно. Многие неисправные дроны просто разбираются на запчасти, потому что лучшего применения для них нет. Даже когда дрон находится в воздухе, батареи часто разряжаются в полете.

Примерно в 10 процентах вылетов дрон поражает цель, но его заряд не детонирует.

После того, как дрон поднялся в воздух, успешно управлять FPV нелегко. Эти дроны изначально были разработаны как игрушки для богатых людей. До того, как их принудительно задействовали в качестве орудий войны, они использовались либо в показательных выступлениях, либо в гонках, где группа операторов соревновалась в пролете через полосу препятствий. В любом случае дроны не были простыми в управлении. Они должны были быть очень маневренными, но также нестабильными. FPV не могут по-настоящему зависать, летать медленно или задерживаться над целью. Среди любителей этого вида спорта предполагается, что энтузиасты будут вкладывать время и деньги, чтобы стать опытными пилотами. В результате обучение высококвалифицированного оператора может занять месяцы. Стандартный базовый курс для украинских пилотов дронов занимает около пяти недель. Качество операторов, которых он готовит, сомнительно, и выпускникам курса нужен дополнительный практический опыт, чтобы стать по-настоящему опытными. Большинство пилотов дронов, с которыми я сталкивался, не проходили этот курс. Вместо этого они учились управлять дронами прямо на работе. Даже опытные операторы регулярно промахиваются и врезаются в деревья, линии электропередач или другие препятствия.

Чтобы снизить расходы, FPV, используемые украинскими силами, не имеют навигационных средств, таких как приемник GPS (хотя следует отметить, что использование GPS часто было бы невозможно из-за широко распространенного глушения сигнала GPS) или инерциальной навигационной системы. Оператор полагается на свои знания местности и на устные инструкции от навигатора, который обычно имеет доступ к видео с самого FPV и от других разведывательных средств, которые отслеживают цель.

Но самым большим препятствием для успешного использования этих дронов на сегодняшний день является ненадежность радиосвязи между оператором и дроном. Одна из причин, по которой точное попадание в цель на уровне земли затруднено, заключается в том, что когда дроны с видом от первого лица приближаются к земле, из-за препятствий они начинают терять радиосвязь с оператором, часто находящимся на расстоянии до 10 километров. В некоторых случаях дроны не могут атаковать цель, если она просто находится не на той стороне высокого здания или холма, потому что здание или холм блокируют линию видимости между дроном и оператором. Иногда оператор может обойти потерю сигнала близко к земле, поднявшись, направив дрон на цель и надеясь, что инерция приведет его к цели, как только он потеряет управление. При ударе по небольшой цели, такой как дверной проем, окно или вход в подвал, это значительно ухудшает точность.

Дроны также работают в загроможденном сегменте электромагнитного спектра. FPV используют незашифрованные аналоговые радиосигналы, и в горячих точках фронта до дюжины команд дронов могут конкурировать за использование нескольких частот (следствие использования более дешевых компонентов). Это приводит к необходимости сложных процедур устранения согласований частот, которые, попросту говоря, не всегда работают. Даже когда это работает, иногда команде приходится ждать до получаса, пока частота станет доступной, прежде чем взлетать. Если это не сработает и два дрона окажутся в воздухе на одном канале в одно и то же время, они будут мешать сигналам друг друга, что обычно приводит к сбою. Вдобавок ко всему, дроны противника также летают на тех же частотах, что также может привести к помехам и сбою. Помехи от другого дрона, будь то дружественного или враждебного, привели к провалу по меньшей мере в трех процентов наших миссий.

Помимо помех и физических ограничений радиосвязи, FPV также очень восприимчивы к радиоэлектронным помехам. Обе стороны русско-украинской войны широко используют помехи. Когда наша сторона включает свои глушилки, они обычно заранее информируют нас об этом. Это означает, что наши дроны просто не могут взлететь, иногда в течение нескольких часов. Около трех процентов наших вылетов терпят неудачу, потому что мы не получаем заблаговременного предупреждения о том, что наши собственные системы глушения будут работать, из-за чего наши беспилотники падают с неба. Вдобавок ко всему, иногда даже самые лучшие усилия по устранению конфликта оказываются недостаточными, просто потому, что украинская пехота или отдельные транспортные средства часто оснащены небольшими переносными глушителями. Когда они слышат дрон, они просто активируют глушитель, не дожидаясь, чтобы выяснить, является ли дрон дружественным или нет.

Конечно, когда другая сторона активирует свои глушилки, мы не получаем никакого предварительного предупреждения вообще. Вражеская электронная война сбила целых 31 процент наших вылетов. Это число могло быть меньше, если бы не наше упрямое настойчивое требование нашего командования летать, хотя было почти наверняка известно, что в районе цели работают вражеские глушилки. Когда глушилки были доступны и включены, операции с FPV становились фактически невозможными.

Некоторые проблемы с FPV в конечном итоге будут решены по мере развития технологий. Более высокие стандарты качества производства обеспечат, чтобы больший процент дронов действительно взлетал. На Украине существует бесчисленное множество сборочных линий, которые собирают дроны из дешевых готовых компонентов, полученных от сомнительных поставщиков. Одно подразделение часто получает свои дроны от многочисленных организаций, каждая из которых имеет свои собственные производственные процессы. Большая стандартизация, лучший контроль качества и меньшая зависимость от дешевых компонентов могут повысить надежность. Лучшие передатчики и приемники, которые более устойчивы к помехам, улучшат связь между дроном и оператором. Цифровая передача сигнала и скачкообразная перестройка частоты начинают появляться в некоторых FPV, хотя они все еще редки. Установка ретрансляторов, которые усиливают сигнал дрона, на второй дрон, который зависает где-то между оператором и FPV, также может улучшить качество связи. Улучшенные и стандартизированные процедуры обучения операторов сократят время, необходимое для того, чтобы стать опытным специалистом.

Конечно, технология уже развилась с тех пор, как я покинул поле боя. Сегодня некоторые украинские и российские подразделения уже используют беспилотники, управляемые по оптоволоконному кабелю, а не по радио, хотя у меня не было личного опыта работы с этим типом дрона в моем подразделении. Эту технологию часто рекламируют как следующий шаг в эволюции войны с использованием БПЛА. Похоже, она решает некоторые из основных проблем с радиоуправляемыми беспилотниками, с которыми я сталкивался, и оптоволоконные дроны действительно могут иметь ряд преимуществ.

Оптоволокно делает невозможным глушение и ненужным разделение частот. Отсутствие энергоемкого радиопередатчика может продлить срок службы батареи и даже позволить использовать некоторые инновационные тактики, такие как посадка беспилотника рядом с дорогой и ожидание в течение нескольких часов, пока проедет транспортное средство.

Однако у оптоволоконных дронов есть ряд недостатков, из-за которых они не могут полностью заменить радиоуправляемые дроны. Провод, соединяющий дрон с оператором, ограничивает маневренность дрона. Зацепление за любое препятствие может привести к потере управления. Оптоволоконные дроны не могут по-настоящему вернуться на свой маршрут или облететь цель, так как это может запутать их провод управления, что также приведет к потере управления. В результате, как говорят, оптоволоконные дроны еще сложнее в управлении, чем радиоуправляемые дроны. Из-за этих ограничений несколько операторов дронов, с которыми я говорил, активно сопротивляются использованию оптоволоконных дронов. Кроме того, хотя стоимость дрона, вероятно, снизится, в настоящее время стоимость кабеля означает, что оптоволоконный дрон с 10 километрами кабеля стоит примерно в два раза дороже, чем радиоуправляемая модель аналогичного радиуса действия. Наконец, производственные мощности Украины по производству оптоволоконных кабелей в настоящее время довольно ограничены по сравнению с радиоуправляемыми беспилотниками, что означает их хронический дефицит.

Все это говорит о том, что если бы представитель вооруженных сил НАТО гипотетически спросил меня, следует ли странам НАТО приобретать FPV, основываясь на моем опыте и учитывая текущее состояние технологий, я бы, вероятно, ответил «нет», независимо от того, являются ли они радиоуправляемыми или оптоволоконными. Подавляющее большинство миссий FPV можно выполнить дешевле, эффективнее или надежнее другими средствами. Кроме того, другие авторы отмечают, что беспилотники все еще не приближаются к результатам, которые могут быть достигнуты при массированном артиллерийском огне. Кроме того, эксперты по артиллерийским системам постоянно отмечают большую надежность и дальность артиллерии.

Масштабирование использования дронов означает более сложную и дорогую логистику для дронов, которые будут конкурировать за ресурсы с другими типами оружия. На данный момент FPV вряд ли полностью заменят другие системы вооружения. Ни один военный командир пока серьезно не выступает за полный отказ от артиллерии в пользу FPV. Это означает, что у военных будет два конкурирующих логистических хвоста: один для FPV и один для артиллерии.

Для опытных военных НАТО, вместо того, чтобы вкладывать значительные средства в разработку возможностей FPV, я бы, прежде всего, рекомендовал обеспечить войска на местах хорошо обученной органической минометной поддержкой с достаточным запасом боеприпасов. Минометы, как и артиллерию, не могут быть остановлены плохой погодой, глушением или переполненными частотами, им также не может помешать темнота. Хорошо обученный минометный расчет может надежно послать снаряды по цели менее чем за пять минут. Наши вылеты занимали около 15 минут с момента первоначального запроса до момента, когда дрон поразил цель, и это было только при оптимальных условиях. Цена выстрела миномета ниже, чем у дрона с видом от первого лица. Номинально дроны могут иметь преимущество перед минометами в дальности, но это переменно и зависит от местности, конкретного местоположения минометов относительно места запуска дрона и развертывания разведывательных, наблюдательных и разведывательных средств, которые находят цели для дронов или минометов. На практике я не помню ни одного случая, когда бы мы поражали цели, находящиеся вне досягаемости минометов, и уж тем более мы никогда не поражали цели, находящиеся вне досягаемости артиллерии.

Во-вторых, для редких случаев, когда войскам действительно нужны тактические, органические возможности точного удара, и когда на самом деле выполнение такого удара осуществимо, я бы рекомендовал что-то немного более высококлассное, чем FPV. Страны НАТО и их союзники уже производят высококачественные барражирующие боеприпасы, такие как Switchblade. Такие барражирующие боеприпасы обеспечивают большую точность днем ​​и ночью, большую простоту использования и более высокую устойчивость к электронным помехам, чем FPV. Они также более дороги, но их стоимость, как и у FPV, снижается.

Инвестиции в качество, похоже, оправдывают большие расходы, тем более, что в лучшем случае один из десяти вылетов FPV является точным ударом.