Солнечный Дудергоф… продолжение следует

Какие только игры мы не выдумывали! Помимо «палочки-воровочки» (в этой игре принимали иногда участие взрослые), была у нас любимая игра собственного изобретения, называвшаяся «домки», смысл которой сейчас мне кажется туманным. Трое бегали вокруг дедушкиной (только дедушкиной) дачи, а четвертый, не переходя какой-то установленной линии, должен был, увидев их, закричать: «Вижу!» и указать место, где видел. Надо было бегать все время и не прятаться.

Справка: Эту игру (палочки-воровочки) описала Матильда Кшесинская: «Один из нас бросал палочку как можно дальше, а другой, который избирался «хранителем» её, должен был медленными шагами подойти, положить палочку на определённое место, обычно на скамейку, и постучать ею в знак начала игры. Пока он шёл, другие прятались, кто куда мог, от него и затем пытались незаметно подкрасться и постучать ею о скамейку, что означало конец игры. Если же «хранитель» ошибался в имени, то можно было опять спрятаться и снова подкрадываться за палочкой. Мы любили играть в сумерках, когда разглядеть крадущегося было трудно, «хранитель» ошибался в имени, и игра длилась дольше».Источник: https://vk.com/wall-84255334_7958

А вот и ещё одно описание этой игры: "палочка-воровочка"

«а) Детская игра в прятки: пока один вытаскивает из земли глубоко вбитую палку, все играющие прячутся; выдернув палку, водящий ищет спрятавшихся. Водящим становится последний из спрятавшихся, если не успеет добежать до места нахождения палки первым. Холмог. Арх., 1907. б) В приговорке в игре в прятки. Палочка-воровочка пришла, никого не нашла. Новг., 1911» (Словарь, 1990–25, 175).

Дедушка очень часто останавливался и смотрел на нас, мечущихся с хохотом и возгласами вокруг дачи. И видно было, что его радует веселье внуков. Глаза его улыбались.

Но самое интересное было – это когда он с большими ключами в руке направлялся к даче Чижовых, что означало – идет в мастерскую. Тут мы бросали все игры и дружно, гуськом, шествовали за ним.

Дверь распахивается, и каждый раз мы с любопытством заглядываем в мастерскую, стоя у входа. Полутемно. Особенный запах глины и сырости обдает нас. В глубине высятся гигантские гипсовые статуи, чуть не до самого потолка, наполовину собранные, на каркасах. Кажется, Николай I и Кноп, владелец кексгольмской мануфактуры. На полу разбросаны огромные руки, части ног, на полках бюсты и статуэтки, принадлежности ваяния. В углу свалены садовые инструменты, метлы, ведра. Дед что-то ищет, к сожалению, недолго. Дверь захлопывается, щелкают ключи… До следующего раза!

Помню я переезды из Петербурга в Дудергоф. С утра у нашего дома стояли два воза. На один поднимали детские кроватки, сундуки с летними вещами. На второй – декоративные растения, клетку с канарейками, пока они у нас водились, и разную мелочь. Вообще же на даче было все на городской лад.

Нас отправляли с гувернанткой на поезд, как только возы отъезжали. Очень радостно было, приехав, обежать все комнаты, спуститься в «низ» и ждать, когда на дороге покажутся возы.

Каждое лето дед перевозил из своей петербургской квартиры пианино и осенью отправлял его обратно. У него на даче стоял старый-престарый совершенно расстроенный и вышедший из употребления рояль. Но дед, зная, что его внучка Милуша и зять Николай Николаевич очень музыкальны, делал это, чтобы доставить им полное удовольствие. Нас же отправляли на дачу деда «упражняться», что было единственной (хоть и косвенной) заботой деда нам не по сердцу…

Сохранившаяся у меня фотография представляет деда на ступеньках крыльца своей дачи. Он в центре – окружен внуками. На руках у него Ксения, с двух сторон – Милуша и Лида. Сережа у ног деда, я – за спиной деда, обнимаю его за шею. На этом снимке у дедушки удивительно хорошее лицо – он весело и добродушно смеется.

Глядя на эту группу, я думаю, что, кроме искусства, которое было всем содержанием жизни деда, он любил крепкой любовью детей и цветы. Страсть свою к цветам он передал старшему сыну и следующим поколениям. Сестра Ксения, пенсионерка, в своей однокомнатной квартире и на балконе устроила настоящий цветник, за которым ухаживает на манер деда – восстав от сна, осмотрит все растения и цветы и напоит их водой. У другой сестры, Лидии, внучка в большой квартире развела, кроме разных цветов, вьющиеся растения, и комнаты утопают в зелени.

***

Взрослые обитатели обеих дач мало общались друг с другом. На половине деда посетители бывали редко, на нашей же – частые гости, иногда остававшиеся переночевать или погостить. На дедушкиной даче – тишина, на нашей – веселье, ужины, шум. Но никаких конфликтов между обеими дачами никогда не возникало. Каждая семья имела свой «стиль» жизни.

Неприкрытая вражда существовала только между кухарками обеих дач. Кухарка дедушки, очень пожилая, звалась Авдотьей. Носила она неизменно на волосах наколку из черных старых кружев, не говорила, а как-то кудахтала, наподобие курицы, и в профиль была удивительно на нее похожа. Наша Марьяна – дородная, красивая, с пышными белыми волосами и черными глазами, полька по национальности, т.наз. «кухарка за повара», обладала острым языком. С Авдотьей сталкивалась она у ледника. Авдотья начинала кудахтать, что Марьяна заняла все помещение, а Марьяна, говорившая с сильным польским акцентом, возражала: «Вам в ледник-то и ставить нечего. Небось, котлеты из селедки делаете, много ли им места надо?» Не знаю, действительно ли готовили у Перетерских такое блюдо, Марьяна, во всяком случае, считала этот факт непреложным.

Марьяна была как бы членом нашей семьи (она жила у нас с первого дня женитьбы отца), любила всех нас преданно и беспредельно. С дедом же у нее возникали частые стычки.

– Что же это такое? – слышится голос деда. – Кто это выкинул на помойку целую миску макарон? – Уж конечно, ты, Марьяна!..

– Ну я и выкинула, – равнодушно отзывается, высовываясь из кухни, Марьяна. – А что с ними делать? От обеда остались. Свинину с макаронами жарила…

– Да зачем же выкидывать? Ведь это можно на другой день к завтраку с чем-нибудь подать.

– Во! Мне барин задаст – вчерашнее подавать… Свежее сварю.

– Больно широко живет твой барин! – сердится дед.

– Живет хорошо, как ему ндравится, – заключает Марьяна.

Или:

Сцена у сарая.

– Да что же это такое, в конце-концов? Дрова я запас на все лето.. Месяц только прошел, и уже половина дров – тю-тю… Марьяна, а Марьяна!.. Что вы жарите плиту с утра до вечера?

– Сколько надо, столько жарю. Гости у нас бывают. Да вы не беспокойтесь, барин вам отдаст дрова.

– Знаю я, как он мне отдаст. Он мне 20 лет дрова отдает.

– Тоже не швабрами торгует! Купит, да и отдаст – рассуждает Марьяна вдогонку деду.

Хлещет ливень. Мы высовываемся в окно – дедушка стоит под дождем, распустив огромный зонтик над куртиной роз.

Зонтик этот потерял свой природный цвет. Он и рыжий, и лиловатый, и зеленоватый. Марьяна стоит на пороге кухни и созывает горничных: «Во! Старый барин, что чучело на огороде! Сам мокнет, а цветы бережет…»

Мама как-то не вытерпела и сказала дедушке: «Матвей Афанасьевич, вы бы себе новый зонтик купили. Этот уж ни на что не похож».

Дед удивился:

– Да чем он плох? Он совершенно целый.

Мама:

–Пусть целый, да всех цветов радуги.

Дед задумывается:

– А сколько же стоит новый?

Мама:

– Да рубля три – хороший…

Дед:

– Три рубля? Нет уж! Что деньги зря швырять? Этот еще послужит.

***

В Дудергофе было весело. Постоянно играла военная музыка, проходили, поднимая неимоверную пыль, полки. Одна из аллей парка вела в летний театр. У озера был скэтинг-ринг.

Помню такой случай в день рождения тети Иды. Было ли выпито много шампанского или чего другого, только взрослые разошлись во-всю. Сначала бросились на гигантские шаги, причем дядя Коля притворился не умевшим ими пользоваться: надев лямку, завопил: «Спасите, погибаю!..» и вместо разбежки несколько раз перевернулся вокруг своей оси и распластался на земле, что при его огромном росте и мундире было особенно смешно. Потом все ринулись на скэтинг-ринг, разумеется не умея кататься на роликах. Нас взяли с собой. Я с восторгом смотрела, как мама выкатилась на середину площадки. На лице ее ясно изображался ужас. В эту минуту дядя Коля бойко выскочил на ринг и сразу же, сгорбившись и расставив руки, завопил: «Ой-ой-ой, помогите, умираю!..» и покатился к маме. Мама отчаянно запищала: «Николай, не смейте меня трогать, я еле стою…» Но дядя Коля с криком: «Вера, голубушка, дайте хоть руку!..» ухватился за маму, и оба полетели на пол. Отец же благоразумно пробовал свои силы у барьера – бархатного толстого шнура, протянутого вокруг круглой площадки ринга и отделявшего ее от ресторана, столики которого были расположены у барьера. Внезапно он поскользнулся, упал, причем зацепил ногой ножку столика, за которым ужинал офицер с дамой. Все полетело на пол – посуда, бутылки, еда… офицер вскочил с негодованием. Отец приносил горячие извинения и щедро расплачивался за нанесенные убытки…

Когда, нахохотавшись вдоволь, мы вернулись на дачу, дед стоял у калитки. Завидя приближающуюся компанию, он выждал, чтобы все подошли, и со словами: "«ну что, набесились?» ушел в сад. Как будто он был не доволен, но я хорошо помню, что он улыбался в бороду.

***

Продолжение следует