Старший сын. После. Интервью
29 октября команда Детали посетила последний показ лирико-комической оперы «Старший сын» в Иркутском музыкальном театре. До и после спектакля нам удалось поговорить с солистами театра, исполнителями ролей Сарафанова, Володи, Нины и Наташи — Евгением Алешиным, Гейратом Шабановым, Кристиной Рагиль и Юлией Пихтиной. Обсудили особенности музыки Геннадия Гладкова, режиссёрские методы Алексея Смирнова, вспомнили тяжёлые и светлые моменты прошедших четырёх лет. Это интервью памяти необычного, сильного и трогательного спектакля, который — наша команда в это искренне верит — однажды ещё вернётся на сцены Иркутска.
Интервьюер: Снимается очень важный для многих спектакль. Особенно важный для нас, иркутян, тем, что это иркутский текст. Давайте поговорим о Вампилове. Что есть в «Старшем сыне» и в других его произведениях, что важно передать на сцене правильно?
Гейрат Шабанов: Наверное, всё важно в тексте Вампилова. Тут нет каких-то определённых критериев важности. Знаете, как? Уберёшь из спектакля одно слово, одну фразу — и всё начинает сыпаться. Вампилов именно такой драматург, у него всё связано.
Самая главная мысль этого спектакля? Я не знаю. Их много. Но, я полагаю, он несёт семейные ценности.
Юлия Пихтина: Текст «Старшего сына» очень многослойный. Тема отцов и детей соединена с темой старческого одиночества. Тема молодёжи (юный парень ищет любовь и влюбляется в женщину старше себя) сталкивается с темой зрелой женщины (она разведена и потеряла веру в любовь и в мужчин, но есть молодой парень, который очень её любит: ей хочется — и ей колется). На самом деле это очень жизненный спектакль, если подумать.
Кристина Рагиль: Александр Вампилов — уникальный человек для меня. Когда я начинала свой путь в театральном заведении в Санкт-Петербурге, моей первой серьёзной работой стала роль Кашкиной в спектакле «Прошлым летом в Чулимске». Я уже тогда поняла, насколько Вампилов драматичный, цепляющий за душу. Он до каждого достучится, до каждого донесёт. Опять же, с таким теплом, с таким шлейфом добра он проникает в душу и в сердце. Он для меня очень близок. И когда мы начали ставить здесь «Старшего сына», я подумала: это мистика, это точно какой-то знак.
Евгений Алешин: В пьесе у Вампилова всегда есть какие-то авторские ремарки, которые дают простор для интерпретации. Хотя он изначально писал для театра. Насколько я помню, «Старший сын» писался буквально для нашего драматического театра, под конкретных актёров. Допустим, есть актриса Елена Мазуренко, первая исполнительница роли Нины, это всё писали под неё. Вампилов сам сидел в зале и корректировал. Поэтому как именно интерпретировать и ставить это — в принципе всё решает режиссёр.
Главное же, на мой взгляд, что важно передать, — это любовь. Потому что… Вот произведение называется «Старший сын», да? А главное действующее лицо, объединяющее, — вроде как Сарафанов, отец. И вот здесь такая, знаете, я думаю, игра автора: именно отец является объединяющим началом: с одной стороны, объединяющим, с другой стороны — всепрощающим. То есть, на мой взгляд, главное здесь — по крайней мере, я для себя так определил — это человек. Человек-любовь. Что, кстати, мне не очень, к сожалению, наверное, присуще… Господь — это любовь, как всегда говорят батюшки. Я не приравниваю Сарафанова к Господу Богу, боже упаси, но, по большому счёту, это, знаете, действительно такой какой-то центр, какая-то микровселенная, которая вносит любовь в эту семью. Потому что, даже если он где-то кого-то поругает, на кого-то обидится, он всё равно всех любит, и это видно, это чувствуется. На этом держится их мир.
Интервьюер: Есть драматическая версия спектакля, а в чём сила музыкальной? Что именно даёт музыка этой истории?
Юлия Пихтина: Я думаю, что музыка придаёт определённых красок, расставляет акценты, добавляет драматизма в некоторых сценах. Добавляет юмора — чисто музыкального юмора, это вообще очень интересный аспект.
Кристина Рагиль: Спектакль позиционировался как опера. Но мы частенько при постановке, отвечая на вопросы, говорили, что скорее это больше похоже на мюзикл. Это происходило из-за этой приставки «лирико-комическая» — из-за гладковского почерка. Мы же не говорили там вообще ни слова, мы всё пропевали. Всё шло по музыке, и она не заканчивалась. У зрителя складывалось ощущение, будто мы проговаривали диалоги, монологи, где-то останавливались, а на самом деле всё пропевалось. И настолько это было легко… Поэтому казалось, что это мюзикл. И они так друг друга украсили: Гладков и Вампилов. Так здорово, что вообще родилась идея у Гладкова написать это всё. Музыка невероятная, волшебная. Она цепляет, она где-то пугает. Ну, мурашки прям. Она с характером, она помогала нам во всех ариях: какой сделать уклон, куда, как показать вот это нутро. Всё понятно в ней. Она великолепна. Я была очень рада быть частью этого спектакля.
Гейрат Шабанов: Вы знаете, я, когда только начали ставить этот спектакль, думал, что это какая-то сомнительная музыка. Пока не услышал со стороны. Только тогда я понял, что Гладков привнёс именно ту атмосферу. Своё у него видение, конечно, на этот спектакль. Ну, как и у любого режиссёра. Это прежде всего атмосфера, прежде всего характеры героев, которые раскрываются музыкально. Сила в музыкальной версии… Знаете, это в то же время и сила, и опасность. Сейчас меня начнут, может быть, критиковать артисты драматического театра. Они скажут, что и там есть ритм и всё то же самое. Но здесь — отрывок определённый музыкальный. И ты должен в нём просуществовать, прожить. Если ты, допустим, в драматическом тексте где-то забыл, возникла небольшая заминка — ну, ничего страшного. А здесь это критично.
Евгений Алешин: В этом основное отличие оперы от драмы. Сильно интерпретировать произведение, когда оно написано музыкально, крайне тяжело. Потому что там акценты динамические — где нужно громко сказать, а где тихо — уже прописал автор. Как бы мне, может быть, не хотелось сделать по-другому, как бы этого не хотелось даже режиссёру, это почти невозможно, потому что есть интерпретация драматурга, потом интерпретация композитора, уже на этой основе где-то интерпретирует режиссёр, и потом только совсем чуть-чуть интерпретирует актёр в рамках своей роли, в рамках спектакля.
Гейрат Шабанов: Сама музыка всегда диктует атмосферу в любом случае. Как бы ты там сильно ни играл, музыка тебя всегда сделает… Музыка всегда перебьёт тебя, переиграет. Начнём с того, что здесь у Гладкова присутствует постоянная смена размеров. Это черта новой музыки, это уже нельзя отнести к классике. К Верди, даже к Пуччини. Это уже ближе к нашему столетию — Шостаковичу, Щедрину. Или ещё есть такой, ныне здравствующий, дай Бог ему здоровья, Владимир Александрович Кобекин, в Москве сейчас популярный композитор. Это вот та современная академическая музыка, о которой я говорю. Вы, наверное, заметили, что тут нет привычной мелодики, чтобы ты вот пел-пел… Тут раз-раз — мелодика, и потом раз — и вот так под дых: а вот тебе, ты дальше тут не пойдёшь. Хотя человек прекрасный мелодист. Он написал, вспомните, музыку к «Бременским музыкантам». Прекрасная музыка. Там ещё ничего такого замудрённого нет. Ну, хотя, если покопаться, там есть, конечно, тоже… Но не так чтобы слишком. И вот даже здесь, в «Старшем сыне», вот это-то… «Конечно, жаль бросать принцессу», когда они поют. Это будто такой мотив из «Бременских». И вот этот «Туру-туру», именно вставной такой номер, очень красивый, очень мелодичный… Там всё очень душевное, всё в тему. Очень жалко, что спектакль снимают.
Интервьюер: Расскажите о своём персонаже. Что вас привлекло в нём? Что было близким, что, наоборот, было сложно найти?
Евгений Алешин: Начнём с того, что после кинофильма, который я в любом случае смотрел — не перед самой постановкой, а ещё в детстве, — мне было немного страшно браться за Сарафанова. Был вопрос: почему именно я? Ну, здесь опять-таки музыка накладывает, потому что кто-то может это спеть чисто физически, кто-то нет. Но в целом вообще было тяжеловато, потому что после Евгения Леонова к этому материалу подходить… Он гениальный актёр, я, ну, не очень, наверное, гениальный, но насколько возможно в моём углу, в моём кругу… Он маленький, кругленький, смешной, толстенький, лысенький — вот всё это; я худой, достаточно длинный, как-то вот, ну, совершенно диаметрально противоположный, даже по психофизике. Я вот смотрю: Леонов, он действительно такой, ну, душа-человек, вот он поёт — его нельзя не любить. У меня совсем другое, даже по внутреннему мировосприятию. И вот в этом была сложность, потому что стоял образец такой, что его никак нельзя было выкинуть из головы. И вот я понимаю, что залезть на этого же конька, что-то повторить — ну это будет… не то что даже пародийно, это просто будет очень плохо и совсем не в ту сторону. Поэтому нужно найти что-то своё. Но вот найти своё — при моей конституции, при моём голосе, при моей психофизике (потому что я не самый спокойный человек, я всё равно легко возбудимый, достаточно нервный товарищ), это всё нужно было как-то… а любовь-то всё равно должна была остаться. Всё равно, при всей этой вспыльчивости, это нужно было попытаться сохранить. Даже когда он говорит Семёну «вон», это всё равно… «Уйди отсюда» — хочется, конечно, добавить. Но у него нет этого категоричного «пошёл вон отсюда», нет. Это всё равно всё как-то смягчает. Вот это было самое сложное, пожалуй, в этой роли.
Гейрат Шабанов: Сложность была, наверное, в том, чтобы найти в себе что-то от Володи в каждой ситуации. Спектакль сняли, а я, если честно, до сих пор в поиске, что это за персонаж.
Что мне нравится? Да мне нравится всё, потому что это человек из народа. Это не какой-то там принц, граф, Евгений Онегин и так далее. А Вампилов именно тот писатель и драматург, который писал о людях простых. Поэтому Володя по либретто ещё и из детдома. Но мне нравится, потому что это близко к нам, к людям таким, как мы. Мы же не графья, не короли, не принцессы, не принцы. (Хотя, может быть, и здесь есть принцессы?) Но вот писатели Распутин, Вампилов, Шолохов — они же к народу писали всё. Горький… С кого это началось? Я не знаю точно.
А что меня явно отличает от моего героя? Да то, что я бы вообще так не сделал. Он достаточно смелый и рисковый. Но ситуация сама по себе какая-то очень странная, согласитесь? Пришли два парня с улицы, замёрзли. (Я не знаю, может быть, в то время так можно было?) Идут, значит, по городу, Володя такой — «Оп, я замёрз!» Не по городу, а где-то в пригороде. И такой: «О, мужик, а у него сына нет. Давай мы наврём, что я его сын? И значит, я потом заодно поем…» Ну, то есть понимаете: наврать, что сын, ради того, чтобы погреться и поесть, — что это за ценности? Либо это просто его закрутило, просто мясорубка вот эта: «Я ваш сын. Как бы ну… Ох, и зачем я это сказал, да? Хотел сказать, что я ваш знакомый, а сказал — сын». Потом ведь он всё же проникся к Сарафанову. Вот и Гладков ещё обострил эту ситуацию в либретто, сделав Володю детдомовским. Ему ведь ещё больше, естественно, захотелось действительно иметь свою семью, отца своего, маму.
Юлия Пихтина: Персонаж очень интересный. Личность Натальи очень сложная. Потому что есть Наталья истинная, которая даже сама себе не сознаётся в том, какая она есть на самом деле, которая хочет казаться очень сильной женщиной, которая уже побывала в браке и больше не хочет любви. Она готова быть самостоятельной, самодостаточной. Она готова остаться одна и терпеть насмешки соседей. Но она даже сама себе не сознаётся в том, насколько она одинока и как сильно ей хочется, чтобы у неё сложились отношения с этим юным парнем Васей. И вот такого персонажа играть очень интересно, потому что она говорит одно, а думает на самом деле другое. А есть мнение о ней людей. И думают они про неё не очень хорошо: там довольно строгая мораль была в конце 60-х, 70-х годов. Если женщина разведена, живёт одна, очень красивая, вокруг неё вьются мужчины… В общем, всякие сплетни, слухи ходят. И она сама очень сильно подвержена некоторому самобичеванию. Вася ей говорит: «Ну давай будем вместе!» Она ему отвечает: «Тут про меня такое плетут, лучше ты про меня позабудь вообще». Очень интересно было работать.
Кристина Рагиль: Мой персонаж — это Нина Сарафанова, дочь. Одна из главных героинь. Вообще у нас нет такого, что кто-то главный, кто-то второстепенный. Здесь абсолютно все главные. И мне безумно повезло играть именно Нину, потому что в моём арсенале чаще характерные роли, нежели главные. Здесь такая драматическая и вокально интересная партия. Мне было очень приятно это играть. Сейчас я вам рассказываю, и мне так грустно. Очень он такой чувственный спектакль, проникновенный, такой семейный. Действительно, как будто каждый из зрителей сидел за этим небольшим столом и проживал вот эту всю историю вместе с нами. То есть это было настолько по-домашнему, что не верится, что такое тепло уходит.
Возвращаясь к моей роли: сложностей никаких не было. Это была первая роль, с которой я начала свой путь в Иркутском музыкальном театре: мы приехали и сразу занялись постановкой оперы. Для меня это драгоценно, первый такой опыт, как открытие дверей. Мы сколько всего прошли… Был мистический момент: мы приехали на фестиваль «Видеть музыку» в Москву, в «Геликон-Опере» мы давали «Старшего сына». И именно в наш день премьеры должен был приехать маэстро Гладков. И в ночь, то есть буквально не успев на несколько часов, он скончался. Для нас это было, конечно, огромной утратой. Но мы сыграли этот спектакль в его честь. И вот в «Геликон-Опере» это был самый лучший спектакль. И очень жалко, что он не был зафиксирован на камеры. Он остался в нашей памяти. Маэстро присутствовал вместе с нами.
Интервьюер: Изменился ли ваш персонаж, отношение к нему за годы репетиций, показов?
Кристина Рагиль: Нина изменилась. То есть она у меня обросла какой-то уверенностью, наполненностью. Где-то я уже от себя, от сердечка своего добавила того, что не сильно мешало действию, но что помогло мне живее её чувствовать. И если в начале я ещё что-то могла делать механически, то к концу уже определённо жила на сцене в этом образе.
Юлия Пихтина: В целом, я думаю, мой персонаж остался таким же, каким и был изначально. Мы очень редко давали этот спектакль, и было мало возможности заниматься развитием персонажа. Одно время у нас вообще было два состава, а спектакль шёл не более одного-двух раз в год...
Евгений Алешин: Не так долго, к сожалению, спектакль шёл. Может быть, я за эти годы не сильно поменялся, хотя всё относительно: мы всё равно каждый день меняемся, уж не говоря про каждый год, а тем более несколько лет. И где-то… Нет, я не считаю, что это плохо, когда мы стареем. Где-то, наверное, мы должны мягче становиться, где-то категоричнее. С годами чувствуешь, что время уходит. Знаете, песочные часы: перевернул — сперва они текут медленно, и кажется, ещё столько времени, а потом, когда меньше половины становится, они почему-то начинают очень быстро бежать — всё та же скорость, а ощущение, что оно с каждой секундой быстрее. И вот здесь тоже. Ты понимаешь, что время уходит, ты становишься категоричнее. Но с другой стороны, ты видишь в ошибках многих людей свои собственные ошибки. Ты понимаешь, что надо уметь прощать, надо уметь понимать где-то оплошности других людей. И поэтому да, Сарафанов менялся, наверное. Я надеюсь, что он менялся в лучшую сторону вместе со мной.
Гейрат Шабанов: Вы имеете в виду, было ли у него развитие? Ну вообще, в принципе, спектакль ставится таким образом, и в драматургии тоже, что у героя есть развитие… Но я понял, о чём вы говорите. К сожалению, он шёл очень редко, и что-то нарабатывать особо не получалось. Дай бог вспомнить вообще, что ты придумывал в прошлый раз. Понимаете? Музыка сложнейшая. Вообще любая музыка сложная. Ну, есть, конечно, я имею в виду оперу. То, что я пел… У меня опыт, наверное, не такой большой, как у оперных артистов, но кое-что я пел. Любая ария сложна. Но здесь вот эти постоянные смены размеров. К этому нужно привыкать, нужно это впевать, нужно с этим работать, чаще с этим выходить на сцену. Но мы, к сожалению, зависим от посещаемости зрителя. И поэтому это очень грустная история, на самом деле.
Интервьюер: Как строилась работа с режиссёром? Были чёткие указания по созданию образа, или вы большую часть делали сами?
Юлия Пихтина: У него были очень чёткие указания скорее в плане музыкальных акцентов. Он заострял внимание: на вот этом месте лучше, допустим, успеть закрыть окно, с Васей обняться, ещё какие-то действия. А по внутренней линии он всё-таки исходил из актёра. Он ждал от нас, что мы предложим ему своё решение роли. И когда ему что-то нравилось, он говорил: «Да, да, вот это туда, это здорово. Вот теперь я бы ещё, допустим, вот что-нибудь такое…» — и всё в том направлении. Очень интересно работать с режиссёром, который позволяет творить на сцене, реализовываться, принимает твои предложения и идеи.
Гейрат Шабанов: По большей части мы сами приходили к чему-то. Работа режиссёра сейчас, к сожалению, состоит в том, чтобы творить крупными мазками. Потому что абсолютно нет времени в таком потоке конвейера. Вот когда идут спектакли, постоянно постановки, постановки, нет времени работать с каждым героем отдельно. Вот. И ты как бы что-то делаешь, а он уже утверждает или не утверждает.
Кристина Рагиль: Смирнов очень толковый режиссёр. В том плане, что он очень принципиальный. Это у нас с ним был единственный опыт взаимодействия. Я так понимаю, больше он не приезжал и не приедет. И нам повезло, опять же, работать с ним. Он очень точный, очень правильный. Он знает, чего он хочет. Но к тебе как к артисту он относится уважительно и профессионально. И даёт, естественно, возможность проявиться. То есть он говорит: «Сейчас будет вот эта сцена. Вам бы хорошо допеть на скамейке», грубо говоря. Но вот эти все переходы надо, конечно, заполнить самому. У него такая методика. Кто-то говорит: прям чётко надо копировать. А кто-то даёт возможность сделать по-своему. И это правильно. Потому что у каждого своё нутро. И каждый может по-разному украсить персонажа. Он ждал, он смотрел. Мы это всё играли. В общем, не знаю, волшебство.
Мне ещё очень нравилась его точность в деталях. Вплоть до макияжа. Он с художниками вместе ходил. Смотрел, какого оттенка у меня помада. Подходит она или нет. Пока что это первый режиссёр, который вот так подходил к делу. Причёску мою, наверное, меняли раз… Меня могли в день сдач, каких-то прогонов, по пять раз перечёсывать! Смотрели, думали. В общем, вот эта точность и подход к делу очень сильно подкупали. Про Алексея мы всегда вспоминаем очень тепло. И вообще было бы чудесно, если бы он сегодня приехал. В Москве он тогда пришёл к нам. Да, он был вместе с нами. Засвидетельствовал тоже этот потрясающий показ. И мы были рады увидеться. Мы скучаем по нему.
Евгений Алешин: На самом деле и то и другое. Изначально режиссёр также видел этот фильм, также знал этот материал, как и многие другие, и в целом основа была уже установлена. Мы не драматический театр, ещё раз повторюсь. Мы не могли, как современные… ну, простите, не люблю я такие вещи, когда берут и в известном классическом произведении начинают почему-то ходить, к примеру, в лосинах. Ну, как это модно сейчас. Начнём с того, что автор так не видел. Давайте честно: вы просто пользуетесь тем, что автор умер, и теперь это даёт вам возможность «так видеть». К сожалению, да. Гладков писал, слава Богу, понимая время, и автор писал, и режиссёр тоже понимал, что мы всё-таки этого придерживаемся. Поэтому и мы понимали.
Потом режиссёр, он… Очень грамотный, вот, режиссёр, несмотря на молодой возраст. Мне очень понравилось с ним работать, потому что он точно понимал, чего он хочет, и мог доходчиво это объяснить. Он не ставил нам пальчики, ручки, повороты головы, но он обрисовывал ситуацию, он обрисовывал состояние героя в тот или иной момент, а ты должен был найти это внутри. Я согласен с таким подходом. Когда я преподавал студентам, я всегда объяснял… Вот кто-то из вас играет короля; вы знаете, какой король? Как он кушает, как он встаёт, садится? Не знаете? Я тоже не знаю. И никто не знает. Единственное, можно представить себе ситуацию, когда ты повелеваешь миллионами. Ты говоришь: упади — и человек перед тобой падает. Вот ты говоришь: взлетай — и он взлетает. То есть это ощущение, это состояние человека, которому позволено практически всё. Но в любом случае в этом состоянии ты играешь себя. Поэтому мы смотрим «Короля Лира», допустим, в исполнении Маковецкого — это один «Король Лир». В исполнении Евгения Миронова — это другой «Король Лир». А в исполнении, я не знаю… Пусть будет Евгений Евстигнеев. Это будет третий «Король Лир». И они будут совершенно разные, хотя пьеса одна. Поэтому вот с этим режиссёром было комфортно, потому что он не пытался сваять из тебя нечто. Он брал Алешина, и Алешин работал. Вот Алешин — отец большого семейства, а у него сын Шабанов. Дочь, допустим, Кристина Рагиль, и так далее. В определённых ситуациях, определённого возраста, и так далее, но всё-таки это люди, живые люди, поэтому вот так.
Интервьюер: Последний показ сегодня — что вы чувствуете?
Юлия Пихтина: Светлую грусть. Это очень качественное произведение, в своё время оно удостоилось высших похвал со стороны московских критиков. Поэтому расставаться с таким хорошо сделанным спектаклем, с такой музыкой, очень продуманной музыкой, где есть лейтмотивы, темы каждого персонажа, это печально.
К тому же опера воспринимается очень легко. Для современного зрителя она легче воспринимается, чем классическая опера. Всё-таки она рассказана более современным и понятным для современного зрителя языком.
Гейрат Шабанов: Я чувствую грусть, я чувствую какую-то, знаете, пустоту по поводу этого. Музыка действительно очень хорошая. На мой взгляд, Гладков, ну… Я не претендую на экспертность какого-то театроведа, музыковеда. Но на мой взгляд, Гладков передал ту атмосферу, которую именно Вампилов хотел передать. Может быть, если бы они сошлись вместе, Вампилов и сказал бы: вот, вот точно, вот так я хотел сказать! Но мы не можем знать этого. Вот. Поэтому грустно, грустно. Ещё грустно, что я уже становлюсь далеко не Володей (смеётся). Возраст уже не позволяет играть молодых людей. Вот. Как бы… я думаю, что это мой последний Володя вообще. И от этого ещё грустнее. Сарафанова я не потяну, потому что он тенор. А Володю я бы сыграл, но поезд уже ушёл. Последняя электричка сегодня, к сожалению.
Евгений Алешин: Грустно. Грустно, вы знаете, я стараюсь всегда говорить правду. Это моя правда, скажем так. К сожалению, сейчас в театре становится всё меньше хорошей литературы и хорошей музыки. Ну, и вслед за этим — хорошего исполнения. Потому что спеть даже талантливую песню «Белые розы» может очень большое количество людей, миллионы. А спеть хорошо, условно говоря, даже вот арию старшего сына, могут единицы. И на мой взгляд, когда такой материал уходит из театра, уходит и большой пласт профессионализма. Мы должны удивлять людей…
Почему сцена находится немного на возвышении относительно зрителя? Мы сверху, мы вещаем нечто так, как человек в зале не может. А когда у нас сам первоисточник материала такой, что многие лучше сделают, рождается вопрос: а зачем нас тогда, собственно, приподнимают над этим всем? Это грустно. Билеты не продаются в том объёме, в котором нам бы хотелось, да. Но, вы знаете… Я очень уважаю нашего президента, и не далее как в 2015 году, когда формировалась программа культурного развития страны, была сказана такая приблизительно фраза касаемо театра: «Если на сцене идёт спектакль Чехова „Три сестры“, а в зале сидят всего лишь 20%, он всё равно должен идти. Потому что такой материал — это наша национальная идентичность». Даст Бог, при таланте исполнителя, при таланте руководства, при таланте менеджмента, который распространяет, будет их больше и больше. Но всё равно это должно идти. Если этого не будет, если мы будем скатываться просто на потребу зрителей, только заполнять залы, мы деградируем. Мы деградируем как нация, не только как артисты. Это, к сожалению, вот такая данность.
Знаете, раньше, когда снимали спектакль, было жалко, но были многие-многие другие, которые были… Не заменой, нет, но мы видели в них будущее. Когда здесь ставили, например, мюзикл «Скрипач на крыше», я в нём не принимал участия. Но я вышел из зала после спектакля и сказал: я хочу в третьем, в пятом ряду выйти на сцену, но всё-таки принять в этом участие. Потому что и постановка, и материал, и, знаете, проживание актёрами, нашими обычными актёрами… они не звёзды, но так это было поставлено, от них добились такой искренности, такой чистоты и правды, что ты готов был третьим в пятом ряду выйти, лишь бы быть причастным к этому! Спектакли должны быть такими. Театр — это самое правдивое искусство. Потому что, если ты не будешь чувствовать то, что ты выносишь на сцену, зритель никогда тебе не поверит. Соответственно, ты лжец, и тебе не место на сцене. Простите, но это так.
Кристина Рагиль: Вы знаете, мне очень страшно, правда, как мы будем. Вдруг вот… Понятно, что мы возьмём себя в руки. Но вдруг пойдёт эта эмоция? Мы же все живые люди. Потому что вот мы репетировали здесь в классе… Я вспоминаю: Господи, мы же только недавно ставили! Вот только приезжал режиссёр Алексей Смирнов, да? Я не верю. Эти воспоминания — это будто телепорт от себя к себе! Ты вспоминаешь, каким ты был. Как многое поменялось уже, как изменилось. И остаётся ностальгия. Хочется отмотать время назад, потому что это были счастливые моменты. Нам всем очень тяжело. Ещё всё такое драматичное как бы провоцирует. Но я хочу, чтобы мы сегодня все сыграли с большим кайфом, так сказать. С таким большим желанием, радостью. Пусть поплачет зритель, наверное. А мы принесём вот это тепло, свет сверху. И все попрощаемся с этой прекрасной историей.
Интервьюер: Спасибо вам за эти четыре года. Мы будем ждать вашего возвращения.
