И вновь на лугу стало тихо (Искорка. 1967. № 12)

В. Передельский. Рисунки Ю. Шабанова

И ВНОВЬ НА ЛУГУ СТАЛО ТИХО

РЫЖИЙ луч, пробившись сквозь узкую щель сарая, уставился Фёдору Колоскову прямо в глаз. Фёдор сонно буркнул, повернулся на другой бок, подставив лучу свой круглый затылок. Луч тотчас озарил его стриженую макушку и принялся сверлить упрямо, терпеливо. В один миг в голове у Фёдора стало светло, ясно, и он проснулся.

Ему хотелось ещё привычно поваляться, поглазеть на пчёл, гудящих над мёдогонкой в углу сарая, на пропотелые хомуты, висящие на стене, но первая же мысль, внезапно пришедшая ему в голову, заставила его подпрыгнуть.

— Вот это да! — сказал он вслух. — Сегодня?.. В город?.. И впрямь!

Не медля, он соскочил на холодный земляной пол и спешно стал одеваться, радуясь своим мыслям.

Выйдя из сарая, он безшумно прошмыгнул в дом, стараясь не разбудить родных и живущих в их доме дачников. Там он достал из сундука давно приготовленный узелок с одеждой и так же тихо выскользнул на улицу.

В сарае он спрятал узелок в пустую бочку, забросал сухой соломой. Потом, подумав немного, достал узелок вновь.

— Сейчас попрощаюсь с деревней,— сказал он сам себе, надевая новую голубую рубашку, — и в город.

Он прошёл главной улицей и остановился на площади, где в деревне за её несуразный простор называли «Не по Сеньке шапка». Площадь была заляпана засохшими дисками коровьего помёта, пожелтевшей стружкой и большими листьями лопухов. Прислонившись к фонарному столбу, Фёдор долго стоял, думая о городе, о жизни, что ждала его там.

Потом он неожиданно, в каком-то восторге, обхватив столб руками, безстрашно полез по нему вверх. Старый столб зашатался, и лампочка с треском лопнула у Фёдора над головой. Фёдор тотчас спрыгнул на землю и, решив, что лампочка лопнула от жары, подпрыгивая, побежал к школе.

Он бежал, поднимая пыль, и из-под ног его с криком выскакивали заспанные куры, и злобные гусаки, вытянув шеи, шипели ему вслед. Он бежал, думая о городе, о том, как он будет там жить, как станет лётчиком, будет прыгать с парашютом из-за облаков...

Он остановился под окнами школы, откуда доносились удары костяшек о стол. Они звучали резко, отрывисто, словно выстрелы. Перед каждым выстрелом подавалась однообразная команда: «Пусто, пусто, пусто, один, пусто, пять...» С минуту Фёдор постоял у окна, слушая голоса играющих маляров, а затем, вдруг радостно засмеявшись, достал из- за пазухи подсолнух и, запустив его в класс, бросился бежать в поле.

Он забрался в самую гущу пшеницы. Вдалеке ему была видна дорога, по ней длинной гусеницей ползли подводы. Вдоль дороги тянулась цепочка телеграфных столбов, похожих издали на сточенные карандаши.

Раздвинув колосья, Фёдор лёг на землю. Земля была тёплая и пахла, как казалось Фёдору, плацкартным вагоном. Тысячи насекомых копошились вокруг. Они точно старались накрепко привязать тонкими стебельками большое тело Фёдора к тёплой земле. Среди них он ещё больше возомнил себя великаном.

— Куда вам!—думал он.— Не опутаете. Уеду сегодня. Лётчиком стану!

— До свидания! — закричал он, вскочив. — До свидания!— закричал он полю, небу и лесу и, засмеявшись, побежал домой.

В дом он вошёл крадучись, боясь разбудить кого-нибудь. Но едва войдя в комнату, увидел, что никто не спит. Он увидел отца, лежащего на кровати. Отец лежал в очках, в новой белой рубашке. Вокруг кровати стояли мать, бабка Уля и дачники. Окна в комнате были закрыты ставнями. Пахло лекарством, кожей, и казалось, что воздух застыл и висит в комнате большими кусками.

— Ну вот он, явился,— сказала бабка Уля.

— Где бегаешь! —сказала мать. — У отца вот сердце разболелось, а ты носишься!

— Ты что, папка? — про шептал Фёдор.

— Слышь, Федя, — тихо ответил отец, — сердце как стучит?

— У меня тоже вон как стучит,— сказал он.

— От беготни, — сказала мать.

— Федя, — сказал отец,— коней стеречь надо. Поезжай, смени Егорова, а я уж завтра.

— Я в город собрался,— сказал Фёдор.

— Я те дам город! — прикрикнула мать. — Мал ещё!

— Дался тебе этот город, — затараторила бабка Уля, — ну чего там? Хоть и чисто, а всё одни болезни. Мы-то вот и не сберегаемся, а все здоровы бываем. Никакая зараза к нам не пристаёт! А в городе-то!..

— Там воздух грязный и леса нет, — сказала дачница, молодая, в открытом сарафане.

— А чего ж отец тогда заболел?— спросил Фёдор.

— Отец от труда, — сказала мать, — а ты лодырь!

— Я в городе лётчиком стану,— сказал Фёдор. — И отец от радости болеть больше не будет.

— Федь, ты сегодня не поезжай. Вишь со мной что,— сказал отец.

— Ты отцу и матери помоги,— сказала бабка.

— А как же... — начал Фёдор и замолчал.

Он стоял разтерянный посреди комнаты, точно на необитаемом острове. Все голоса и предметы проплывали за пределами его зрения и слуха, словно они находились в каком-то другом, не известном ему, измерении. Его о чём-то спрашивали. Он отвечал невпопад, ничего не значащими словами.,

— Помоги, помоги отцу,— слышалось со всех сторон.

— Папка, — сказал Фёдор,— ты поправляйся быстрее, а то мне ехать надо. Меня в прошлом году председатель не отпустил, а нынче с тобой несчастье.

— Я быстро, быстро, — сказал отец. — Вот только посплю и встану.

Отец закрыл глаза, и все потихоньку вышли из комнаты, а Фёдор залез на печку, в самый угол. Здесь было темно и тихо. Фёдор лёг на холодные кирпичи, положил под голову валенок и заплакал. Наплакавшись, пожалев отца и себя, он осторожно слез с печи и пошёл в сени. У порога остановился. В сумраке комнаты он увидел тускло блестевший самовар, серую паклю меж брёвен. Отец спал. Фёдор поправил рубашку, вышел в сени, взял со стены кнут и пошёл на конюшню.

БЫЛО ещё светло, когда Фёдор добрался до пастбища. Табун лошадей медленно передвигался ему навстречу. Лошади широко разбрелись по лугу. Многие, уже насытившись, стояли в глубокой задумчивости. Жеребец под Фёдором напрягся, заржал и, было рванулся, но Фёдор ударил его в бока, и он пошёл лениво, опустив голову, как будто табуна перед ним и не было. Несколько лошадей ответили жеребцу, и их ржание, прокатившись, эхом упало в овраги. Фёдор проехал табун и увидел Егорова. Тот сидел возле шалаша в телогрейке, перекинув через плечо кнут.

Был он ещё не стар, с лицом сонным, оплывшим, как огарок свечи.

— А чего отец-то не приехал? — спросил он.

— Занемог, — сказал Фёдор.

— Занемог? — спросил Егоров и, подумав, добавил, — Небось запил?

— Не, — сказал Фёдор, — он непьющий.

— А мне всё равно, — сказал Егоров. — Я об этом деле не думаю. Пусть лошадь думает, у неё голова большая,— он засмеялся, вернее — загудел, как большая труба в клубном оркестре.

Фёдор слез с жеребца и, привязав его за кол, зашёл в шалаш. Выпив крепкий кумыс, он взял тулуп и, выйдя, сел рядом с Егоровым.

— Ну что в деревне нового? — спросил Егоров.

— Я в город не поехал,— сказал Фёдор.

— Не сбежал? — сказал Егоров и вновь засмеялся.

— Потом сбегу, — сказал Фёдор.

— В городе хорошо, — сказал Егоров. — Там вино в графине подают.

— Нужно мне твоё вино, — сказал Фёдор. — Там парашютная вышка есть и на лётчика можно выучиться.

Егоров закурил и стал собираться.

— Сейчас перво-наперво в баню пойду, — сказал он.

— А правда про тебя говорят, что ты в городе, как вина выпьешь, так у открытых, Люков стоять любишь — стоишь и смотришь в колодец? — спросил Фёдор.

— Это точно, — ответил Егоров.

— А что ты там ищешь? — спросил Фёдор.

— Разное, — ответил Егоров.— Интересует меня, какая жизнь в земле, что там под нами происходит.

— Я в колодцы смотреть не буду, — сказал Фёдор. — Я в зверинец пойду, на слона погляжу, а потом с вышки прыгну.

— А я сейчас в баньку пойду, — сказал Егоров. — В деревне-то небось ждут меня?

— Тебя в деревне, а меня в городе, — сказал Фёдор.

— Кто тебя в городе-то ждёт? — спросил Егоров.

— Самолёт ждёт, — сказал Фёдор. — И ещё военные дела.

— Ну ты давай жми в город-то, подвиги разные делай, прославляй деревню, меня потом не забудь, — сказал Егоров.

— Не забуду, — сказал Фёдор. — Прославлю.

— В городе можно, — сказал Егоров, — у нас тут что? Труд, геройства тут никакого.

— Ты вот мамке моей скажи, чтоб меня по-хорошему отпустили, — сказал Фёдор.

— Как же, сейчас приеду и скажу, даже в баню не пойду, — усмехнувшись, сказал Егоров. — Только бы до деревни добраться. Жуть боюсь волков.

— А ты не бойся, — сказал Фёдор, — летом они не кусачие.

— Ну и ладно, — сказал Егоров и, помолчав, добавил,— так ждут в деревне-то меня?

Фёдор не ответил. Он знал, что Егорову хочется поговорить о деревне. Целую неделю он не был там. Фёдор хотел рассказать ему что-нибудь, но не знал что. Он лежал на тулупе и смотрел на небо. Оно уже потемнело, словно река перед вскрытием, и первые звёзды были похожи на чистые проруби. «А ведь страшно прыгать с этого неба-то, — думал он, — вдруг парашют не раскроется. Не-е... мне, наверное, не прыгнуть».

— Ну я поеду, — сказал Егоров. — А ты коней собери, а не то разбредутся.

Он ещё постоял немного, а потом пошёл, и Фёдор слышал, как он, ласково ругаясь, седлал коня, а затем, проехав мимо него, сказал:

— К тебе кто приедет, аль нет?

— Сашка обещал, — сказал Фёдор.

— Ну ладно, стереги, — сказал Егоров и чмокнул.

— Папке скажи, чтоб быстрей поправлялся, — сказал Фёдор.

— А как же, — сказал Егоров,— завтра пришлю.

Он уехал, и Фёдор остался один.

Ночь легла на луг тихая и лунная. Огромные тени синими треугольниками разкинулись по траве. Изредка пофыркивали лошади да одиноко вскрикивала птица: «Фыо... фью... фыо...»

Фёдор лежал на тулупе, и над ним чинно проплывали созвездия. Где-то далеко кукушка отсчитывала сколько лет, и Фёдор ей верил.

Когда потянуло прохладой, Фёдор встал и поехал собирать табун.

Возле огромных ледниковых валунов стояли две лошади. Они стояли неподвижно, положив друг на друга головы. Фёдор погнал их к косяку, и тот весь вдруг пришёл в движение. Молодые стригунки с ржанием пронеслись по лугу и резко остановились, крутя головами, перебирая тонкими ногами. Кобылы, точно танцуя, закрутились на одном месте. Их сосунки носились вокруг, сталкиваясь, крича жалобными голосами. Жеребцы, храпя, катались по земле, задрав ноги кверху.

— Чё это вы? — закричал Фёдор, щёлкая кнутом. — Со смеху подыхаете?

Один из жеребцов, встав на дыбы, захрапел.

— А ты, шалый, в плуг захотел?! — закричал на него Фёдор и стегнул кнутом.

Жеребец угрожающе пригнул голову, брыкнул задними ногами и понёсся в темноту. За ним сорвались молодые.

Фёдор догнал их и, стегая кнутом, погнал к остальным.

— Ишь разжирели! Навоз давно не возили! Куда прёшь?! Тебе ещё и одного лета нет, а ты уж наглая! Запрячь бы вас в хомут!

Лошади сбились в кучу, словно испуганная стая рыб.

Сосунки тревожно дрожали, жались к старым кобылицам.

Вновь на лугу стало тихо.

— Ну вот так-то, — сказал Фёдор. — Не балуйте. Может, в кавалерию вас возьмут, кони вы добрые!

Он слез с жеребца и снова привязал его за кол. Потом развёл костёр и Поставил чайник. Он не услышал, как закипела вода, шипя, проливаясь на угли. Он задремал. Ему снилось, что он приехал в город. Вот он идёт по шумной улице, и навстречу ему где-то над крышами летят самолёты. Они гудят, грохочут, и в ушах у него тоже гудит, грохочет, всё сильнее, протяжно, больно...

Фёдор проснулся.

Жеребец храпел, бился, рвал повод. Кол шатался и вот-вот должен был выскочить. Фёдор глянул на табун. Тот, сбившись в кучу, нёсся по лугу, а над ним распласталась ревущая тень самолёта. Фёдор вскочил на коня, и тот, разгорячённый, с налитыми кровью глазами, бешено помчался за табуном.

Жеребец врезался в самую гущу, и Фёдор, хлеща кнутом, старался повернуть его в сторону, чтоб обойти табун с края. Вокруг храпели лошади, но храпа не было, слышно — рёв мотора покрывал все звуки. Гигантский клубок медленно катился по лугу в сторону оврага, и навстречу ему неслась и крутилась луна. Фёдор не видел, он скорее чувствовал, понимал, куда мчатся лошади. Их оскаленные морды тянулись к нему, брызжа слюной. Длинные ноги мелькали, как спицы огромной телеги. В висках у Фёдора бешено стучала кровь, и он что-то кричал и думал только об одном: «Повернуть... Не дать выйти к оврагу».

Ему удалось выбраться из косяка, и теперь он заходил в обход, стараясь отвернуть лошадей в сторону. Он мчался вдоль самого края оврага, и куски земли из-под копыт жеребца скатывались вниз. Табун постепенно поворачивал, и только передние неслись вперёд. Он уже стал догонять их и вдруг увидел самолёт. Ему показалось, что машина повисла над обрывом, и он подумал, вернее понял, что ведь этот самолёт летит в город, точнее, он сам был маленькая частица этого города — ревущая, металлическая.

В ту же секунду, сорвавшись и падая в овраг, он почувствовал необыкновенную лёгкость и в глаза' ему ударил яркий свет. Он услышал как заржал его жеребец, резко, отрывисто, словно раненая птица. Он даже успел улыбнуться, представив себе лицо лётчика, увидевшего в небе летящих лошадей. «Спятить можно!» — промелькнуло у него в голове...

Гул от обрыва расходился в две стороны — влево он тянулся за спасённым табуном в глубь луга, вправо — за самолётом. Постепенно на лугу стало тихо. Только где-то протяжно кричала птица: «фью, фью, фью», да комья земли с шумом катились по склону обрыва, цепляясь за старые корни, цветы и травы. Они падали вниз, в холодную воду ручья, что бежал меж камней туда, где виднелась голубая, совсем ещё новая рубашка Фёдора, он придерживая сломанную руку, до крови закусив губу — не от боли, а больше от обиды, — сидел, чуть не плача.

«Ну вот, — думал он, — не прыгать мне с парашютом, не летать на самолётах, не возьмут меня теперь в лётчики. А может, ещё возьмут, а?..

***

И вновь на лугу стало тихо (Искорка. 1967. № 12)

В. Передельский. Рисунки Ю. Шабанова

ДОК: И вновь на лугу стало тихо (Искорка. 1967. № 12)

therearehangingon

https://disk.yandex.ru/i/W7GHlKy2WWsv-A

balamutchumag001@mail.ru

https://cloud.mail.ru/public/UdMc/RWDhjRZBD

НЭДБ: Искорка. 1967. № 12

https://arch.rgdb.ru/xmlui/handle/123456789/52828

https://youtu.be/NJK_EyYGS78

#НЭДБ #нэдб #проходите,#вновь #лугу #стало #тихо #Шабанов #Передельский #баламутчума

НЭДБ, искорка, проходите, вновь, лугу, стало, тихо, Шабанов, Передельский, баламутчума