Соловьи. Виктор Потанин

Соловьи рано оживают. Много их в Березовке, тихой, просторной
деревне. Она стоит у реки, в березах вся, в дикой малине. По берегу
бегут избы белым пологим изломом, и кажется, что упадут скоро в
воду, утонут. Здесь, у перевоза, живут соловьи. Слушает их по ночам
перевозчик Ваня.
В мае река кипит, мост снимают, льдины, как быки, ворочаются,
роют берег гладкими веселыми лбами, колются, погибая в воронках.
Льдины проходят, и начинает гудеть моторка. На другой берег, пологий, безлесный, она везет трактористов, повариху Нюру с бидонами,
Олю Михайловну – книгоношу. Они на пашню торопятся, на сев, а к
вечеру – опять к перевозу. Часто и ночи прихватят.
Ночью караулит у воды Ваня Шевалдышев на смоляной плоскодонке. Через месяц он уезжает в Находку. Будет жить там у дяди, работать на консервном заводе, где дядя – начальник смены. Может, и на траулер примут. Еще
никому из березовских парней не удалось почему-то отсюда уехать, а он уедет, и оттого ему весело, хоть пой песни. Ночью у воды холодно, страшно, и Ваня часто курит, кашляет в руку. Ему кажется, что от дыма становится теплее. Думает Ваня, как станет жить в Находке, на берегу Тихого океана, где ходят
огромные пароходы и гонятся за ними чайки... Но приезжает на велосипеде повариха Нюра. Она толстая, подсадистая, дразнят ее Квашней. Она его не видит.
– Где ты, Ванькя-я? Опять отлегся?
Он сажает Нюру на корму, грузит велосипед, бидоны и гребет, презрительно щурясь, пыхая в темноте папиросой. Лодку сбивает течением. Нюра повизгивает от страха, сваливается набок, шатает лодку.
– Ой, парень, уронишь... Кому говорят, уронишь....
Он гребет сильнее, хохочет. Нюра воет.
– Ойечиньки, Ванькя-я... Язви его, парничкя!..
Ваня успокаивает ее, интересуется дочкой: – А где ваша Оля?
– Газету рисует... Бригадира-то все ж продрали... Ну да... А ты
чего?
– Когда, говорю, кончит?
– Ох, Ванькя-я... Я знаю! – Нюра тоже хохочет, снимает с головы
платок, и конец его падает в воду, она не замечает. Все смотрит на Ваню, любовно проводит глазами по цепким плечам, по круглой голове и вдруг представляет его в шляпе – и вся трясется, закатывается до слез, а Ваньку все ведет под руку Оля, а на нем – шляпа на голове крутится, и он серьезен, ноздри раздуты. Не проходит долго видение.
– Ты шляпу хоть раз надевал? Поглядеть бы!..
– На курицу в юбке погляди...— сердится Ваня, а она все хохочет и уже воды не боится, да и берег близко. Уже у берега лезет в карман на кофте, достает горсть жареных семечек, сует Ване:
– На, разглуздайся...
– Язык смозолю…
- Здравствуешь, зятек... Что губу-то отквасил, ну-ко, ну-ко!
Ваня протягивает вперед ладонь, и она сыплет ему
семечки.
Лодка о берег стукается, и Нюре совсем весело:
– Хыы-ы, река – не река... Айда, зятек!..

Выгребает из лодки бидоны, они сильно гремят, пугают тишину.
Обратно Ваня гребет сильнее, ему жарко, губам сухо, и на середине реки он долго пьет, свесившись с лодки. Приходят трактористы и Оля. Их перевозить интересно. Олю он оставляет на последний раз, когда уже совсем сходит ночь и луна напрягается от синего света, и березы и река светлеют, и вместо воды видится большое белое поле, по которому не плыть бы, а босиком бежать – забежаться.
И вдруг открываются соловьи. Они быстро входят в охоту, хоть и
далеко до рассвета – на улице еще народ, хоть у клуба их гармошка
перешибает, хоть и мешают они говорить Ване. Но если бы замолчали, было бы хуже, потому что он боится Оли, вдавливает до боли ногти в ладошку, делается для себя злой, незнакомый, и когда сажает ее в лодку, то берет за руку и замирает. И уже в лодке все сжимает Олины пальцы, и та чуть не плачет, кусает губы, кричит на Ваню, бьет его сухой крепкой ладошкой, но в уме только – не в жизни.
– Ты очень устаешь, Ваня? Очень?
– Привыкший.
– А ночью не боишься? Все ж ночью?..
– Светло ведь...
- Светло, аха. И соловьи.
– Какие соловьи? Я вот на Восток ездил – там соловьи!.. А тут пигалки...
– А ты когда опять едешь?
– Через месяц...
- Подыщешь там какую-нибудь, специальность заведешь – и больше не вспомнишь... До нас ли... Греби-ка давай скорей!..
– Ты не надо. Ты, Оля, не смейся...
– Эх, Ваня... Я напишу тебе. Ладно? Ну, чего ты?.. Ты говори,
говори... Чего ты?
Ваня сомлел, потерялся, губы зашевелились, забухало сердце, слились березы в белую мелькающую черту, и закричали соловьи громко, надсадно, и выпали весла. Они заболтались в уключинах, лодка вбок пошла, а весла в воде застрева-
ли, булькали, и лодка стала кружиться на месте, потом
понесло ее боком.
– Куда мы, Ваня?.. Ты греби, греби. Я не буду... Не буду.

Ты говори только. Ты на меня смотри. На меня. Ну, чего ты? Я
буду спрашивать, а ты говори, а, Ваня?.. Ты когда поедешь? Неужели
через месяц? Ты слышишь?.. А у меня папку зовут тоже Ваней, да
ты знаешь... Я с ним везде хожу, он меня зовет Лелей... Ты зови меня
так, ладно?.. Хорошо, правда: Оля – Леля... Ваня? Я дурочка, да, да?
Ну скажи... Я говорю, говорю, а ты... Опять поют...
– Они ненастоящие...
– Ну и пусть... А у тебя как отчество?
– Мартемьянович...
- Ух ты!.. Здравствуйте, Иван Мартемьянович... А у тебя отец двоедан?
– Рядом не стоял...
– Я же так, так... Ты обними меня... Обними... Ну что ты?.. Ты
еще никого не обнимал? Никого?
У Вани губы спеклись. И он думал: то ли во сне все, то ли не во сне. Река неслась. Соловьи кричали. И ему опять страшно пить захотелось. И когда он наклонился, чтоб напиться, вдруг увидел в воде свое лицо, плечи, они зыбились, дрожали, и снова Ване стало страшно, неспокойно, что все это сон, ненастоящее – Леля, и соловьи, и река, и синие березы, и слова Лелины, которых было ждать не дождаться, а сейчас вот они, слушай, лови, милые, нежданные, а лодка уже давно шла сама. До одного берега было близко, к воде кусты спустились, и казалось, что они из воды растут, и она их бережет.
– Ваня? Куда мы плывем?.. А как обратно? Ты почему не гребешь?
– Я не знаю... Пускай, Леля. Пускай...
– Ты еще повтори. Ну, повтори. Повтори. Как ты меня назвал?
– Леля. Леля...
– Ну, хватит, хватит... А то надоест... Тебе надоест, Ваня?
– Ты что, Леля? Я тебе тоже буду писать.
– А океан какой?
– Даже не сказать. Вода, вода!.. Темная, в реке светлее. А утром – лучше. Солнце из воды встает. Сперва закраина вылезет, потом всё, как пятак, и свет от него
другой... Как вишенье, вода горит.
– Ваня-я, ты бы не ездил!

– Кого я здесь выроблю? А там, может, на траулер уйду... По крайней мере, в океане!
– А я как?..
Оля смеялась, уже привыкая, что Ваня ее боится, робеет, а она уже этим гордилась, начинала любить себя за то тайное, счастливое, чего так боялся Ваня, которое не назовешь словами, не увидишь, но только приходит оно внезапно и остается.
Лодка пошла тише на повороте. Кончился поворот, и вдруг совсем
широкой стала река, и если повдоль посмотреть, то она, как океан, –
нет берега, нет конца, и он – белый, глубокий; у Вани закружилась
голова, и он стал курить. Соловьи сделались тише, но стало от них
грустней, точно пели они где-то взаперти, не пели, а старое вспоминали, переговаривались. И Ване захотелось вдруг новых Лелиных слов,
обещаний, потому что уезжал он навсегда к Тихому океану, и жить будет трудно без Лели, а она сидела тихо, только гладила его руку и пугалась его больших сильных пальцев, и думала, что у них с Ваней родится дочь когда-то и назовут ее Лелей по маме, чтоб любил ее отец и берег, а потом они так же возьмут лодку и поедут. И когда так думала, становилась вся разбитая, для себя непонятная. Но смотрела на него и опять видела свою дочку, беленькую по Ване, и в глазах
все белело, распадалось, и вместо реки она видела большой белый
океан.
Река делалась все шире, луна – все светлее, соловьи то пели, то
замолкали, впереди мелькнули огоньки – новая деревня. Она прошла
мимо лодки тихо, бесшумно, не говорили на улицах люди, молчали
собаки, и деревня тоже стояла на берегу в березах, и дома тоже чуть
не падали в воду, и если б их напугать, то упали б со страху в воду и
утонули.
Опять на берегу ожили соловьи. И про них вспомнила Оля.
– Неправда, что ненастоящие... Соловьи и у нас бывают...
– Может, бывают... Ну, пусть бывают...
Ваня обнял Лелю. Соловьи закричали громче. А он думал о Леле, о своей жизни, о своей земле, по которой еще не ходил, не ездил, о своей деревне, где самые
хорошие люди на свете – и Леля, и Нюра – Лелина мама, и его папка, думал о реке, о белой ночи, о том, что вот и к нему любовь пришла, а он ее боялся, только о ней думал, только видел во сне, и понял Ваня, что никуда ему не уехать из дому, все равно затоскует. И когда так решил, в душе что-то освободи-
лось, растаяло, дышать стало легче.
На воду от луны села мгла, вода покатилась совсем белая, слышней захлюпали весла, заныли уключины, а он прижимал к себе Олю, и та присмирела, стихла и думала, что плыть бы им так долго, как по Тихому океану, чтоб не приставать к берегу, чтоб никого больше не видеть, и ночь бы не кончалась, не заходила луна, не останавливалось течение. Ваня мучился, что она молчит, вздыхает, может, сердится, может, что не так, в груди опять собралась теснота, – и вдруг
поднялся во весь рост, она тоже к нему метнулась, он схватил ее за
локти, притянул к себе, она вся задрожала, а лодка заколыхалась,
бросились от нее в стороны волны.
– Ваня, не уезжай! Зачем тебе этот океан? И здесь океан. Гляди –
воды-то... Сколько воды-то! И ты – как капитан! И все тебя любят.
А там? Без тебя людей – тысячи, кораблей всяких – тысячи... Теснота в океане-то...
– Ну, ладно... Я и сам решил.
Ваня сел на скамейку. Оля – тоже. Он замолчал, опустил пальцы в
воду, им стало щекотно, усмехнулся, вспомнив ее слова: «Ты – как капитан!» Опять промелькнула в памяти вся прошлая поездка в Находку: и то, как первый раз увидел желтую воду океана, как вглядывался в горизонт до рези в глазах, потому что не верилось, что океан у ног, можно его потрогать рукой. А потом за неделю привык к нему, о нем забыл, только когда домой вернулся, часто мерещился ему во сне медленный шум океанской воды, только она была зеленая, под снежной пеной, и корабли плыли такие же снежные, с золотом от солнца на бортах. Потом привык к такому океану – снежно-зеленому,
сонному, и сейчас, когда решил к нему не ехать, в душе что-то растаяло дорогое, но на смену пришло новое, счастливое, от чего содрогалось сердце.
– Ваня, Ваня!.. Ты говори, говори... Ну, я не знаю...
Но сама тоже молчала.
Лодка пошла совсем тихо, упало течение, потому что река стала громадной и до берега даже голосом не достать, соловьи замолчали, и понял Ваня, что он любит Лелю, и эту реку, и березы, и всех людей на свете, и будет жить он вечно на этой
земле.
– Ваня, а теперь не поют...
– Я слышу...
– Да нет же...
– Слышу...
– А где наша Березовка?
– Я, Леля, не знаю... Мы ведь, как в океане...
– Теперь, Ваня, слышу... Вот они... Вот они...
Лодка пошла еще тише. Начинался поворот, а океан все не кончался, уносил с собой.

Страна любви: [сборник] / составитель В. Филимонов. - Курган, 2016