Юрий Казаков. Люди и лошади
Юрий Павлович Казаков. Проза
(08.08.1927–29.11.1982)
Прозаик, русский писатель, драматург, сценарист.
* * *
Этот рассказ (со сверхточной датировкой) написан Юрием Казаковым за неделю до тридцатилетия. На мой взгляд, написано мастером, оседлавшим и пришпорившим штамп, – лексика прозрачна и как будто нарочно трафаретна.
Работая над биографией Казакова, среди многих тонких лирических зарисовок я обнаружил и такой фельетон. Конечно, по поводу сатирического дара Юрия Павловича можно поспорить, но есть три особых обстоятельства.
Во-первых, этот рассказ никогда не публиковался.
Во-вторых, Казаков никогда не публиковался в «Юности» и досадливо помнил об этом. Теперь он стал автором журнала.
В-третьих, представляется любопытным исторический контекст. После ХХ съезда партии, когда писатели осмелели, их снова начали пугать. Грезившие свободой авторы подверглись резким нападкам партийного лидера и писательского начальства. 19 мая 1957 года на бывшей дальней даче Сталина побагровевший Хрущев орал на собранных для него литераторов: «Сотрем в порошок!», требуя полного подчинения, грозный, словно Зевс, среди начавшейся грозы: «Правильно, и гром подтверждает, что борьба нужна!» – аплодисменты лояльных и испуганных сливались с шумом ливня… Какова же фабула фельетона? Человек с конефермы (широкая улыбка, громовой голос, любитель потрясать кулаком) Иван Николаевич стал председателем городского комитета физкультуры и желает развивать изо всех сил конный спорт. Люди «ждали хороших перемен», но выступления руководителя оказались гневны и полуграмотны: «А если кто о себе много думает, и до него это не касаемо, так мы такого можем попросить… Мы ему покажем пух и перья!» 22 мая Хрущев выступил с лозунгом «Догнать и перегнать Америку» и потребовал утроить производство мяса. Персонаж фельетона предлагает опередить первобытных людей: «Они, может, за один присест кушали мясную пищу в пять раз больше нашего. В сыром виде. В натуральном. С луком и перьями. А кормовой рацион – главное что ни на есть в жизни организма».
В финале начальник едет по полю поспевающей кукурузы и, понимая, что управлять не получается, решает уйти со своего поста и вернуться к родным кобылам.
Тем же летом, 18–19 июня, президиум ЦК КПСС попытался скинуть председателя партии «за волюнтаризм» (с вариантом перевода на должность министра сельского хозяйства). Возможно, отголоски этих событий можно уловить в фельетоне. По крайней мере, рукопись, которая, казалось бы, отлично подходила для газет (например, «Советского спорта», где его привечали), писатель так никуда и не отдал.
Писатель Сергей Шаргунов
Люди и лошади. Юмористический рассказ
Иван Николаевич, новый председатель городского комитета физкультуры, вошел к себе в кабинет и закрыл дверь. В приемной наступила торжественная тишина. Работники комитета волновались необычайно. Сейчас на их глазах должно было что-то случиться – спячка кончилась.
Иван Фомич, предшественник Ивана Николаевича, больше всего на свете любил природу и тишину. Выстрелы стартеров, аплодисменты, крики болельщиков его раздражали. Сидел он обычно у себя в кабинете и мутными глазами глядел на прошлогоднюю афишу, возвещавшую о встрече боксеров.
Иногда к нему в кабинет наведывался какой-то странный субъект с оцепенелым взглядом, минуту сидел молча, созерцая физиономию Ивана Фомича, а потом говорил сиплым шепотом:
– Харитонова знаете?
– Ну? – Иван Фомич делал безразличное лицо и начинал рассеянно открывать и закрывать пустые ящики стола.
– Новую насадку изобрел!
– Да что вы! – Иван Фомич тоже переходил на шепот, и в глазах его загорался огонь. – Какую? Да не томите же…
– Жмых! Жареный жмых!
– Ах, черт! – восхищался Иван Фомич, стукал рукой по столу, но тут же спохватывался и, скосившись на дверь кабинета, подносил палец к губам. – И клюет, говорите?
– Необыкновенно! – подтверждал собеседник, боязливо оглядываясь. – Плотва, язь, голавль – дуром прут!
На другой день, в предрассветной темноте, Иван Фомич пропадал из города, и местопребывание его оставалось тайной для спортсменов и работников комитета.
Но то ли иссякла рыба в окрестностях города, то ли в руководящих инстанциях спохватились и вняли голосу масс, только предшественник Ивана Николаевича исчез так же незаметно, как и появился.
Теперь работники комитета, перебирая тощие папки, ждали проявления деятельности Ивана Николаевича. Раздался звонок, секретарша вскочила, исчезла в кабинете, через секунду вышла оттуда и сказала:
– Жаворонкова и Подлипкина!
Поименованные товарищи справили костюмы, кашлянули по два раза в кулак и вошли в кабинет. Иван Николаевич смотрел в упор на вошедших и молчал. Прошло десять, двадцать секунд… Молчание нового начальника было молчанием владыки и бога, тем молчанием, когда подчиненный слышит стук своего сердца, а затаенная мысль кажется выкрикнутой во весь голос. Громко тикали часы на стене, и вошедшим стало казаться, что перед ними не человек, а мина замедленного действия: чем продолжительнее молчание, тем более страшным должен быть взрыв. Жаворонков уже закрыл глаза и стал вспоминать о жене и детях. Но тут в организме владыки что-то скрипнуло, и он, дыхнув несколько раз, сказал:
– H-ну? – и прищурился.
– А… – ответил более смелый Подлипкин.
– Вы, это самое… А?! – загремел вдруг председатель. – Как я переведен сюда с конефермы и выдвинут для поднятия спорта… А? Не позволю! Где рекорды? Спите! У меня, бывало, рысаки – эх! Призы брали!
Голос Ивана Николаевича, привыкший к степным просторам, был великолепен. Бешеный стук копыт, свист ветра, дикое ржанье кровных рысаков слышались в нем. Это был голос, приводивший в трепет многочисленные табуны горячих коней, голос, заслышав который взмывали в небо грачи с гнезд, разбегались куры и ребятишки. И вот сейчас голос этот гремел в кабинете, раскачивал лампочку, старался распахнуть окна и вырваться на простор, в степные дали.
– Атлеты какие! Да если коней выпустить… Ого! Понятно? Щепки не оставят! Разнесут! А какие кони! Огонь! Ноздри – во! Глаз кровяной! Не едет – танцует! А вы? Э-эх!
На следующее утро было назначено общее собрание физкультурного актива города. Запыленный, тесный спортивный зал впервые за много месяцев наполнился гулом людских голосов. Все были счастливые: ждали хороших перемен. Только работники комитета вели себя очень странно: пугливо озирались и вздрагивали от каждого громкого звука.
Наконец появился Иван Николаевич. Он был встречен дружными аплодисментами. Потом шум, раскатившись по углам, смолк, и в зале наступила тишина, которой позавидовал бы любой артист.
– Товарищи! – гаркнул Иван Николаевич и ухмыльнулся, увидев, как вздрогнул весь зал. – Товарищи! Я хочу сказать, мы терпим нетерпимое положение. И я назначен на ваш опасный участок, чтобы сам собой всколыхнуть… это самое… болото! И я хочу сказать, с таким положением дальше нельзя жить рука об руку. Я скажу так – да? – еще первобытные люди, а может, и совсем обезьяны занимались там всякими играми и спортами, а также охотой и устанавливали рекорды. И эти рекорды были не чета нашим – да? И это происходило потому, что первобытные люди были здоровые и без предрассудков. Они, может, за один присест кушали мясную пищу в пять раз больше нашего. В сыром виде. В натуральном. С пухом и перьями. А кормовой рацион – главное что ни на есть в жизни организма. Почему это происходит? Потому что в наших спортсменах происходит дикий застой и невнимание к рекордам. Отныне мы будем поставлять на каждое соревнование в районном масштабе по пятнадцати голов от каждого вида. А самое главные – это конный спорт. Лошадь – животное чистое и благородное. А главное, на лошадях мы можем добывать нашу славу. Я слыхал, в разных странах и при первобытном строе делались всякие олимпийские игры. Мы тоже займемся этим делом, а тогда посмотрим, как и чего. Товарищи! Надо незабвенно помнить: каждый рекорд – дорога к вершине спорта. А если кто о себе много думает, и до него это не касаемо, так мы такого можем попросить… Мы ему покажем пух и перья!
Иван Николаевич закончил свою речь, потом вспомнил что-то, широко улыбнулся, набрал воздуха и гаркнул:
– Физкульт-привет! Ура! Ура! Ура!
Громовой голос его ударил по грустным лицам спортсменов, гулким эхом отдался от стен и исчез. Почему-то никто не откликнулся на этот страстный призыв.
На третий день утром, когда Иван Николаевич сидел в своем кабинете и, мучительно наморщив брови, сочинял приказ, дверь тихонько отворилась.
– Кузьма! – завопил Иван Николаевич. – Милый! Ты?
– Он самый, – загудел Кузьма, входя в кабинет и вглядываясь из-под ладони в лицо Ивана Николаевича, – как живешь-то? Вроде побледнел…
– Тут побледнеешь, – забурчал Иван Николаевич и со злобой глянул на недописанный приказ.
Кузьма сел на стул, положил на колени жилистые руки и вздохнул.
– Ты чего? – сразу насторожился Иван Николаевич.
– Да что уж. – Кузьма посмотрел в окно. – За Зорькой недоглядели. Захворала кобыла-то…
– Зорька! – Иван Николаевич задохнулся. – Да как ты мог ко мне на глаза… Какая кобыла! А? Племенная! Убью!
Иван Николаевич бегал по кабинету, кричал, топал ногами и потрясал кулаком перед носом Кузьмы. Кузьма боязливо и молча сопел.
– Ты на чем в город? – остановился вдруг Иван Николаевич.
– На таратайке. Армавира запряг – и сюды. Выручай, будь друг!
– Едем! – Иван Николаевич схватил картуз.
Через десять минут таратайка пылила по степной дороге. Вдали, на горизонте, синели леса, в вышине заливался жаворонок, позвякивало ведро. Ветер колыхал поспевающую кукурузу, сваливал на сторону гриву Армавира, шевелил бороду Кузьмы.
– И что ты нашел в этом деле? – не вытерпел наконец Кузьма. – Работа тебе неизвестная. Спорт – дело хитрое. Это тебе не лошадь…
– Ерунда! – Иван Николаевич выплюнул колосок и вытер рот. – Я на спорте собаку съел! Зажирели они там, черти, не дышут…
– Плюнь ты на них! – убеждал Кузьма. – Темное это дело! Ты же коня превзошел. Нутро в нем чуешь. А это что? Тайга!
Всю дорогу уговаривал Кузьма Ивана Николаевича, а у самого дома тот вдруг соскочил с телеги и крикнул:
– Э-эх, разбередил ты меня!
Кузьма в испуге остановил лошадь.
– Кузьма! Останусь я на ферме! Ну их к черту…
Очки там разные, баллы… Темное дело! Режь – никуда не поеду! А? Верно?
– Иван Николаевич! – умилился Кузьма. – Да мы ж… с нашим удовольствием! Веришь, по голосу твоему соскучились! Кони аппетиту лишились, Зорька оттого и захворала…
Иван Николаевич снова сел в таратайку. Кузьма пошевелил вожжами, и оба они с легким сердцем покатили к конюшне, оставляя за собой полосу пыли и неприятные воспоминания, связанные со спортом.
А в городском комитете в это время сидели работники, силясь проникнуть в смысл грозных и непонятных приказов председателя. Сидели и тоскливо думали: «Руководителя бы нам! Настоящего! Спортсмена бы…»
Четверг, 1 августа 1957 г.
Журнал «Юность» №09/2025