Вернуться на Арбат. Анатолий Друзенко

Публикация «ЛГ» №17 (5922) 30 апреля - 6 мая 2003 г.

20 лет волокитят вопрос о мемориальной доске Юрия Казакова

На Арбате – весна. Нынче такая запоздалая, робкая, переменчивая, она все-таки берет свое. Временами то снег, то дождь обрушиваются на тротуарную плитку, но тут же из-за туч выглядывает солнце, радуя прогулочный народ, который бродит взад-вперед, ест чипсы, приценивается к сувенирам, разглядывает картины, заполняет кафе...

Привычный ритм и облик самой московской из московских улиц. Но многие из тех, кто помнит ее 30–40–летней давности, наверняка испытывают чувство ностальгии. Этот Арбат тоже новый – с его тотальной пешеходностью, туристской подноготной, рядом похожих на театральную декорацию фонарей, многоэтажными комодами, построенными и строящимися, которые, несмотря на запреты, все-таки прорвались сюда.

Напротив “Праги” самодовольная глыба нависла над улицей, загораживая все и вся.

Прежде это “все” было другим, не заповедным, а живым, сосредоточенным, тихим, не суетным...

Здесь многое напоминает об истории.

Дом, где жили Пушкин и Натали... Дом, где родился великий философ Лосев... Памятник Булату Окуджаве... Череда мемориальных досок. Известные имена – Андрей Белый, Иван Папанин, Мариэтта Шагинян, Анатолий Рыбаков...

А вот и дом № 30 со знаменитым “Зоомагазином”. И доска в память о жившем здесь художнике-передвижнике Сергее Иванове. Между прочим, рядом могла бы висеть еще одна мемориальная доска, напоминая о другом художнике – не кисти, а слова. Могла, но...

История эта давняя и, если называть вещи своими именами, постыдная.

Тридцать пять лет (с 1930 по 1964 гг.) из отпущенных пятидесяти пяти прожил в этом доме замечательный русский писатель Юрий Павлович Казаков.

Его признание – в одном из интервью: “Господи, как я люблю Арбат!”

Здесь прошло его детство, отрочество, здесь “автор нежных, дымчатых рассказов” начинал свой путь в литературе.

“...они должны были подняться на крышу своего дома, чтобы дежурить всю ночь, прятаться от зенитных осколков, слушать грохот выстрелов и взрывов, тушить зажигалки и смотреть сверху на немыслимую красоту затемненной Москвы.

Потому они не спешили, поднимаясь по черной лестнице на крышу. И еще потому, что дом был высокий, старый, шестиэтажный, а они устали, и еще там, наверху – они знали – опять, как и вчера и позавчера, будет тянуться тягостное ожидание тревоги и отдохнуть нельзя будет...

И вот, поднимаясь по гулкой темной лестнице с железными перилами, с различными надписями на стенах, с запахом кошек и земли из засохших цветочных горшков на подоконниках, в темноте – стекла в окнах вылетели при первой же бомбежке, и окна были забиты фанерой, – нужно было хоть пять минут побыть наедине с собой и подумать о том, что же все-таки делается и как жить дальше...

Их было четверо на крыше, над Арбатом, надо всей Москвой, в вечернем, уж мглистом воздухе, а пятым был мальчик Коля...”

Это строки (о том самом доме) из повести “Разлучение душ”, к великому сожалению, не завершенной...

Вскоре после кончины писателя в 1982 году комиссия по его наследству (Георгий Семенов, Евгений Евтушенко, Виктор Лихоносов, Глеб Горышин) предложила установить по адресу Арбат, 30, мемориальную доску. Идею поддержал секретариат Союза писателей, принявший по этому поводу постановление. Казалось бы, дело за малым – исполнить то, что решено.

Увы, на страну обрушилась череда перемен. Сначала перестройка с ускорением, затем – импотентный путч и развал Союза (вместе с ним разваливались, делились, отпочковывались, угасали творческие союзы), шоковые, без всякой терапии реформы, переход от “развитого” социализма к недоразвитому капитализму, обнищание, и не только материальное, народа – что ж удивляться, что никому из властей предержащих не было дела до какой-то там доски на Арбате.

Время от времени раздавались голоса, напоминавшие о недопустимости беспамятства. В начале 1997 года представители литературной и художественной общественности обратились к тогдашнему префекту Центрального округа А. Музыкантскому с ходатайством о мемориальной доске в честь Юрия Казакова. Обращение пошло по инстанциям, добралось до Комитета по культуре, из которого сообщили о... “перегрузке фасадов многих зданий в Москве мемориальными досками” и предложили “обратиться в заинтересованные писательские организации для принятия решения о другой форме увековечения памяти известного писателя”.

Обычная бюрократическая карусель.

Об удручающей волоките неоднократно писали газеты – “Известия”, “Труд”, дважды “Литературная газета” (в июле 1997 года с открытым письмом выступил Евгений Евтушенко, была также публикация в прошлом году).

Наконец, в июле минувшего года по инициативе “ЛГ” все необходимые документы снова были собраны и предоставлены комиссии, в компетенции которой – увековечение памяти выдающихся москвичей.

“Дело Казакова” составило целую папку. Здесь и выписка из домовой книги, подтверждающая, что писатель действительно проживал в доме № 30 по улице Арбат, и постановление Союза писателей, ходатайства как прежние, так и новые (в частности, обращение в правительство Москвы группы депутатов Государственной Думы), вырезки из газет и требуемые новыми правилами финансовые гарантии.

Комиссия документы приняла, что было расценено как доброе предзнаменование, изучила и – видимо, для страховки – пожелала получить дополнительное экспертное заключение.

Обратились в Литературный институт, откуда последовал однозначный ответ: давно пора!

Комиссия заседала в конце февраля нынешнего года. Накануне состоялся разговор с ответственным секретарем Ириной Орловой. Она была уверена в положительном решении. А после заседания растерянно объясняла: “Я бы не назвала это отказом. Скорее надо считать вопрос отложенным. Решили еще раз обратиться к экспертам. Возможно, в ИМЛИ, в Литературный музей. Может, в Министерство культуры”.

Как стало известно из достоверных источников, столь неожиданный поворот предопределила реплика одного из членов комиссии: “Я вообще не читал Казакова!” Увы, этому уже не удивляешься. С книжных базаров нынче несут Сорокина с Марининой, и никуда не деться от этой приметы прагматичного века: помельчали и властители душ, и сами души. Другому остается удивляться – уважаемый член комиссии знал ведь, о ком пойдет речь, уж мог бы воспользоваться оказией и прочитать накануне хотя бы один рассказ Казакова – любой, будь то “Долгие крики” или “Арктур, – гончий пес”, “Свечечка” или “Во сне ты горько плакал”. И достаточно. А то ведь получается почти как в прежние времена: “Я Пастернака не читал, но...”

Впрочем, раз не отказ – значит, не все так безнадежно. Что ж до новых экспертиз, так это право комиссии. По-своему даже похвальна такая дотошность, стремление не ошибиться, решать наверняка.

Очередное заседание комиссии, решающей, кто из покинувших этот мир москвичей достоин памятного знака, а кто нет, назначено на июнь. Будем надеяться, что члены ее, обсуждая вопрос о мемориальной доске Юрию Казакову, примут во внимание и приведенные выше мнения.

Он должен вернуться домой, на Арбат...

О решении комиссии мы сообщим читателям “ЛГ” безотлагательно.

P.S. Между прочим, в городе Кзыл-Орда – это Казахстан – есть улица Казакова. Там помнят.

http://old.lgz.ru/archives/html_arch/lg172003/Polosy/art3_1.htm