Воспоминания о тихом часе

На днях я ходил за продуктами на центральную для нашего микрорайона площадь; возвращаясь с покупками домой, решил не ждать автобус и пройти район дворами наискосок, благо что местная советская застройка и наличие отсутствия заборов, возводимых ныне где можно и нельзя, позволяли это сделать. В какой-то момент дорожка вывела меня к забору детского сада, куда меня отводили уж вечность назад; не так уж часто хожу этим путём, так что неожиданно на меня нахлынули воспоминания о детстве – и, надо сказать, не все из них оказались приятными, как бы тому ни противилось приходящее с годами чувство ностальгии.

Я не так уж долго в своей жизни ходил в детский сад. Сейчас, по прошествии многих лет, немного сожалею об этом, однако в те самые юные годы терпеть не мог сие учреждение и упирался всеми конечностями, когда мама, бабушка или ещё кто из многочисленных родственников, проживавших тогда в нашем доме и непосредственно нашей квартире, снаряжали меня для похода в небольшое двухэтажное здание, находящееся в двух кварталах от нашего дома; присутствовать там приходилось часов эдак до пяти вечера, если только кто-нибудь из пресловутой родни не выкраивал свободное время и не забирал меня немного раньше; происходило это, как сейчас помню, не то что бы часто, так что приходилось мне маяться бездельем в стенах детсада – воспитатели в большинстве своём мало взаимодействовали с доверенными им карапузами, лишь отводя их в назначенное время сначала в столовую, а затем – в комнату с кроватями (либо расставляли в игровой раскладушки), где, по идее, мы должны были проводить тихий час, но по факту просто лежали на койках и ждали, когда уже нам будет позволено выйти и продолжить незамысловатое времяпрепровождение без риска получить нагоняй; в те случаи, когда воспитатель удосуживался сесть в непосредственной близости от комнаты отдыха и следить, чтобы тихий час был действительно тихим, время ещё больше замедляло шаг. Оставшиеся часы занимало бесцельное блуждание по территории внутри детсада и возня с казёнными игрушками. Некоторые воспитатели всё же давали детям чуть больше воли, выводя на территорию сада, и там хотя бы было где побегать и разнообразить игры, благо что вышеупомянутые воспитатели всё равно не особо следили за чадами, посему можно было исследовать всю прилегающую местность, в том числе добираться до внешнего забора, вдоль которого снаружи размещались гаражи и какие-то мелкие авторемонтные мастерские, занявшие отдельные гаражные боксы. Собственно, обеспокоенностью за то, что нерадивый воспитанник прошмыгнёт за забор (в сетке-рабице тут и там встречались зазоры, наскоро заслонённые позаимствованными с детской площадки конструкциями) и объяснялось нежелание выводить воспитанников на свежий воздух.

Я уже не помню своих первых посещений детского сада, но, судя по словам родителей, какое-то время мне там нравилось. Отчего произошло отторжение, теперь остаётся гадать, хотя, наверное, не ошибусь, ежели сделаю ставку на пресловутую скуку, а также на то, что меня попросту пугала необходимость длительного присутствия в чужом коллективе, за пределами безопасных домашних стен, вот я и сопротивлялся попыткам – к сожалению для мелкого меня, успешным – принудить меня вновь проводить время подобным образом. Впрочем, довольно быстро наступало смирение и принятие, а затем я худо-бедно, но вливался в компанию и находил, чем себя занять. Более строгие надзиратели по-своему решали эту проблему, заставляя малышей перетаскивать всякие вещи из комнаты в комнату, грозясь поставить в угол за отказ от работы, но по очевидным причинам такое, хоть фактически и убивало время, только больше отваживало от сада как места пребывания; слава богу, помимо безучастных наблюдателей и самовольных организаторов трудовых лагерей, присутствовали и нормальные воспитатели, что действительно хорошо занимались с детьми и скрашивали время всякими интересными для местного контингента мероприятиями. Именно такие воспитатели, как правило, и выводили всю ораву играть снаружи.

Во дворе стояло несколько игровых домиков. Сделанные на совесть, они всё же в большинстве своём не представляли из себя ничего особенного, так что детей в этом плане привлекал один конкретный – крупная бревенчатая «избушка на курьих ножках», стоящая у забора недалеко от входа на территорию. Эту избушку сравняли с землёй ещё в годы моих посещений сада, что меня сильно в то время расстроило (и подозреваю, что не одного меня). Внутри домика было достаточно просторно, чтобы там уместилось с полдюжины детишек, также для игр использовались дощатые ступени и пространство под избушкой. Однако, вспомнил я об этом сооружении вовсе не ради того, чтобы предаться ностальгии.

Однажды мне посчастливилось попасть внутрь домика вместе с несколькими другими ребятами. Один из нас, мальчик по имени Ренат, определил это место как наш штаб, где бы мы отдыхали в перерывах между догонялками снаружи, но реальность оказалась такова, что в какой-то момент время, проведённое за «отдыхом», превысило время, занятое нами под активные игры. Рената это почему-то очень явно раздражало, так что он старался убедить нас покинуть здание и продолжить сражение со свирепой бандой «красных кабанов», либо же вытолкать силой, ежели слова не возымеют должного эффекта, однако и он вскоре смирился с решением большинства сычевать под крышей. День стоял жаркий, а внутри избушки казалось довольно уютно, благо что она стояла под сенью деревьев и не нагревалась от прямых солнечных лучей. Внизу галдели кто-то из другой группы, девочки возились с куклами, разложившись на ступенях, ну а мы добыли где-то пару крупных кусков мела и использовали их по назначению, чертя всякие каракули по полу и стенам хижины. Миша, мой бывший сосед по лестничной клетке, принёс комиксы про черепашек-ниндзя и нехотя, но давал желающим поглазеть на картинки, анимированную версию которых ввиду неудачно (для детсадовцев) выбранного времени показа застать не представлялось возможным. Неумолимо приближался тихий час, так что досуг проводили с делом. Серёжа, местный заводила, в какой-то момент удалился в угол кабины и принялся усердно ковырять что-то среди досок, коими было обито окно; остальные не интересовались тем, что его так привлекло, да и сам Серёжа до поры до времени себя не проявлял. Однако, вскоре он напомнил нам о своём существовании, безуспешно попытавшись мазнуть каждого из товарищей указательным пальцем. Поняв, видимо, что без последствий для себя провернуть такое не удастся, Серёжа выставил палец вперёд и, широко улыбаясь, показал, чем именно хотел одарить присутствующих: подушечка пальца была заметно уделана густой жижей, слегка блестящей на солнце; несмотря на то, что решением большинства субстанция была идентифицирована как сопля, Серёжа стоял на том, что это смола, которую он выковырял из щели в доске. Времени проверять истинность этих слов уже не было, так как подошедшая воспитательница громогласно объявила тихий час, так что вся наша компания по-быстрому спустилась вниз и вместе с остальными направилась в здание детсада.

В этот раз нам повезло с выбором места для тихого часа: это была дальняя комната, в которой стояли двухэтажные кровати и мимо которой не проходил ни один из маршрутов нянечек и воспитателей, так что, чуть убавив громкость и прикрыв дверь – не до конца, дабы в щель можно было увидеть приближающихся старших – мы продолжали игры, а возможность взобраться на второй ярус лишь добавляла пищи для фантазии. Серёжа всё никак не унимался со своей «смолкой», как он её назвал, и в шутливой манере грозился испачкать каждого, до кого дотянется, но по итогу и ему самому это надоело, так что он осторожно прошмыгнул в приоткрытую дверь, добрался до соседней двери в кладовку, никогда не запираемой, и вытер палец обо что-то внутри, вернувшись уже с чистым – по его словам, смолка сильно прилипла к пальцу и он еле её отодрал. Поняв, что никого из старших нет на горизонте, мы устроили традиционные для этой комнаты битвы на подушках, изящно совмещаемые с классическими салками-догонялками и играми наподобие «пол – это лава». Должно быть, мы немного забылись, так что внезапно раздавшийся скрип двери перепугал нас всех до чёртиков, по крайней мере собственный испуг я помню чётко. Шум в спальной комнате стих, а издававшие его дети замерли в ожидании выговора и очередного напоминания, что тихий час предназначен для отдыха, а не для активных игр. Однако, никто в комнату так и не вошёл. До нас не сразу дошло, что дверь в спальную не сдвинулась ни на сантиметр, а, значит, скрип произвела не она. Артём, занимавший место на нижнем ярусе ближайшей к двери кровати, выглянул наружу и подтвердил, что коридор всё ещё пуст. Скрипела же дверь, что вела в кладовку – по всей видимости, Серёжа потревожил её покой, когда залез внутрь, так что теперь дверь изощрённо отомстила, по инерции отъехав-таки в сторону и застав нас врасплох неожиданным звуком. Дойдя до такого вывода всеми доступными в силу возраста логическими вычислениями и обратив их в доступные тому же возрасту выражения, часть которых оказалась адресована лично Серёже, мы с большей осторожностью всё же продолжили игры, предварительно попросив Артёма всё же посматривать в сторону дверного проёма время от времени. Не прошло и минуты, как снаружи раздался грохот. Артём уверил остальных, что снаружи всё ещё никого нет, однако на сквозняк списывать это уже было нельзя; несколько мальчишек, включая меня, вышли в коридор проведать обстановку. Шум не мог раздаваться ниоткуда, кроме как из кладовки. Дверь в неё действительно приоткрылась шире обычного, и теперь содержимое каморки можно было разглядеть со стороны. Внутри стояли какие-то коробки и большой сундук, а на них и вокруг валялись игрушки, отчего-то лишённые возможности быть использованными детьми по своему прямому назначению; с краю, у самой дверной коробки, лежала здоровая кукла размером ребёнка, невидящим взглядом уставившаяся наружу. Сколько мы ни подначивали друг друга подойти ближе и заглянуть внутрь, чтобы увидеть источник шума, никто так и не решился. Вдруг голос подал Серёжа, подойдя к проёму позднее остальных:

— Наверное, это смолка.

— Какая смолка? – головы повернулись в его сторону ; все уже и думать забыли о козявке, которую тот принёс с собой.

— Ну, я из домика принёс, я показывал, – он говорил спокойно, даже как-то немного безучастно, хотя было видно, что еле сдерживает улыбку. – Вот она и шумит.

После таких заявлений мы уже как-то осмелели, ибо этот бред звучал как очередная глупая шутка нашего балагура, так что гурьбой высыпали в коридорчик и открыли дверь, увидев за ней ещё больше игрушек. Ничего, что могло бы издавать шум. Не нашли мы и «смолки», о которой твердил Серёжа: было логично предположить, что вытер он её об обои, либо обо что-то, находящееся в непосредственной близости к двери, так что тёмная козявка должна была быть видна невооружённым взглядом; не удивлюсь, если на последнее тогда обратил внимание только я, так как ничьих замечаний по данному поводу слышно не было.

В глубине кладовки раздался тихий, но настойчивый шорох, и коридор вмиг опустел. Позднее мы пришли к выводу, что, наверное, в здании завелись мыши, и эта мысль настолько успокоила присутствующих, что на дальнейшие звуки со стороны кладовки внимания мы больше не обращали. Кто-то сказал потом, правда, пришедшей будить нас воспитательнице, что в кладовой завелись мыши, но в ответ раздалось лишь ворчание, смысл которого сводился к тому, что нет здесь никаких мышей, и нечего выдумывать всякие глупости. Пожалуй, на этом вопрос был исчерпан. Над неоднократно повторённым «страшным словом» не потешался уже только ленивый, и оно незаметно протекло в разговоры как девочек, что проводили тихий час в комнате, что находилась в другом месте, так и к ребятам из других групп, которые были вообще ни в зуб ногой, что это за «смолка» такая, но точно знали, что это что-то, упоминанием чего можно пугать. Мне, однако, было беспокойно.

Наступил вечер, и за детьми медленно, но верно начали приходить родители и прочие старшие родственники; нас спустили вниз к раздевалке и наказали одеваться-обуваться. Зная, что моя родня, не придя раньше срока, вряд ли уже заявится в первых рядах, я уломал Серёжу прошмыгнуть наружу вместе со мной (его родители так вообще обычно забирали своё чадо чуть ли не позднее остальных). Пока было время, я хотел, чтобы он показал мне, откуда добыл свою смолку. Мы поднялись в избушку, где Серёжа первым же делом указал на трещину в горизонтальной оконной доске; тем не менее, я так и не нашёл в ней признаков блестящей жижи, а Серёжа не нашёл объяснений, куда она могла деться – пропала и пропала, мало ли, всякое бывает.

— Я ту смолку в кладовке вытер, она теперь там – по лицу мальчишки трудно было уже сказать, шутит он или говорит серьёзно. – Ты же слышал.

Я спросил, знает ли он про «смолку» что-то ещё, но так и не добился вразумительного ответа, а уже через несколько минут в воротах показалась фигура моего деда, и мы отправились домой. Дальнейшие дни обошлись без приключений. Скорее всего, другие и думать забыли как о шуме в кладовке, так и о серёжиных бреднях, а само по себе слово «смолка» утекло в общий лексикон как обозначение некой абстрактной пугалки, скорее смешной, нежели страшной – на мой взгляд, относительно кладовки его никто уже не употреблял. В дальнюю спальню нас пока что больше не определяли. Не знаю, сколько дней с тех пор прошло – должно быть, неделя или около того, вряд ли больше – но в один из дней до нас донеслись слухи, что кто-то из другой группы жаловался на шум в кладовке и что кого-то даже вызывали в связи с этим (только не помню, кого именно – не то охранника, не то уборщика, а то и вовсе дезинсектора, но последнее слово тогда отсутствовало в границах моего понимания, так что тогда бы я его вряд ли понял, а сейчас волен только додумывать). Мне вновь стало тревожно, так как среди слухов в тот день прозвучало ещё и утверждение, что «что-то произошло» – без уточнения, что именно и с кем. Неизвестные абстрактные чудовища, скрывающиеся в темноте, пугают больше, нежели чудовища, которых видишь во плоти – особенно это справедливо по отношению к маленьким детям, которые пока ещё не знают, что в реальном мире чудовища отсутствуют, найдя приют в фильмах ужасов и мультиках.

Вскоре нас опять отправили на тихий час в дальнюю комнату; судя по тому, что никто из взрослых не остался сторожить покой детей, а на дверь в кладовку не повесили замок, ничего серьёзного там всё же не нашли. Подушками в этот раз не дрались, решили вместо этого рассказывать всякие небылицы и, по возможности, отыгрывать их в лицах. Серёжа в тот день отсутствовал, и тем не менее о смолке вновь зашла речь: тему поднял Гена, что, в свою очередь, отсутствовал в садике в упомянутый выше день, но до которого страшилки про смолку докатились через третьи руки. Гена хвастался тем, что он эту самую смолку видел (какие-либо подробности, всё же, в его браваде отсутствовали), что она всё ещё в кладовке и что она чуть не укусила ему руку, когда он туда заглянул, но он дал-таки отпор… Гена не был общепризнанным петросяном, в отличие от того, кто запустил «смолку» в массы, но в этот час над ним потешались, как никогда – тем более, что хорошо знали, что его не было тогда с нами и всё, что слетает с его уст – выдумки от и до. Гена сначала вроде обиделся, а потом начал брать товарищей на слабо: мол, если это выдумка, то пойди да проверь, кто особо смелый. Лично я особо смелым никогда не был, напротив – меня немного пугала эта кукла, всё ещё таращившаяся в дверной проём – но спустя несколько минут я вызвался сходить и проверить; чем это было мотивировано – до сих пор не знаю, возможно, хотел похрабриться перед остальными, а может, и правда захотел удостовериться, что ничего страшнее мыши внутри кладовки нет. Я вышел из спальни и мелкими шажками, надеясь предупредить возможное появление кого-нибудь из взрослых из-за угла, добрался до кладовки.

Внутри, казалось бы, ничего не изменилось; быть может, к горе игрушек присоединились какие-то новые постояльцы, но я не мог этого знать, так как с прошлого раза запомнил лишь пресловутую стрёмную куклу. Но, приоткрыв дверь чуть шире, я учуял какой-то запах – странно, он показался мне даже приятным, хотя я не мог понять, что именно являлось его источником и был ли этот запах здесь в тот раз, когда мы заглянули в кладовую после услышанного шума. Собравшись с духом, я зашёл внутрь кладовки, оттолкнув дверь как можно сильнее – уж чего бы не хотел, так это чтобы какой-нибудь шутник её за мной захлопнул, вне зависимости от того, было ли внутри что-то достойное ужаса или нет. Содержимое дальнего угла кладовки мало отличалось от того, что я видел раньше, всё те же игрушки, коробки да тряпки. Стараясь ни на чём не оступиться, я продвинулся внутрь, и тут понял, что шуршание, издаваемое мной, не было единственным звуком внутри каморки. Нечто двигалось подо всеми этими нагромождениями, но я, всё ещё надеясь, что это просто мышь, не мог рассмотреть источник шума из-за всё того же хлама. Наплевав на гордость, я попятился и хотел уже позвать остальных, когда краем глаза заметил слева от себя какое-то движение; повернув голову в ту сторону, я увидел только безжизненное лицо старой куклы. Борясь с желанием убежать, я не стал отводить взгляд и уставился на неё, ожидая, что непонятное шевеление повторится. И оно повторилось: глаза куклы блеснули, а голова начала поворачиваться, руки тоже будто бы пришли в движение. Я заорал. Выпрыгнув из кладовки, метнулся за дверь и с силой надавил на неё, отстав только тогда, когда дверь совершенно точно оказалась захлопнута. Затем пулей метнувшись в спальню, я успел обезопасить себя до того, как на мой крик пришла воспитательница и смогла бы точно установить, кто и зачем нарушает тишину. Ребята не выдали меня и, слава богу, не стали особо усердствовать с расспросами – не было твёрдой уверенности, что после слов про ожившую куклу на смех не подняли бы уже меня. И, так как вновь послышались шёпоты про «смолку», не стал говорить им и о запахе, а также о том, что в полной мере увидел в самый последний момент, а осознал сильно позднее побега из кладовки: кукла, хоть и пролежала внутри пыльной кладовой бог весть сколько времени и должна уже была покрыться заметным серым слоем, отдавала лёгким блеском – как будто её чем-то натёрли.

Несколько раз в последующие дни мы проводили тихий час в дальней комнате, но теперь всякий раз, если дверь в кладовую была открыта, я старался ненароком толкнуть её, чтобы она полностью закрылась – в противном случае лицо проклятой куклы было бы прекрасно видно из спальни. Другие дети уже начали посмеиваться над этой моей привычкой, однако никто не решался сунуть нос в кладовую, а меня бы туда не затащили уж никакими понтами. Серёже я всё-таки рассказал потом, что увидел за дверью, но у меня создалось впечатление, что моему рассказу он не поверил – невероятное, на мой взгляд, лицемерие для того, кто сам изначально и трепался про эту чёртову смолку; мне было обидно и я даже порывался отвести его в тот коридор и ткнуть носом в содержимое кладовки, однако без свидетелей в лице взрослых или кого-нибудь из других групп сделать это не представлялось возможным.

В один дождливый день, когда тихий час проходил в другом крыле детсада, а многие из группы настолько утомились, что задремали, я поднялся с кровати и, пользуясь отсутствием дежурных вблизи двери, прошёл в пустую игровую комнату. Сон , несмотря на благоволящую тому погоду, никак не приходил, а скука не уходила, поэтому я решил скоротать время, слоняясь по залу; буфетчица, увидев меня, когда я проходил мимо двери на кухню, угостила меня кусочком чёрного хлеба, который я принялся медленно жевать, пройдя через игровую и усевшись на стул у дальнего окна. Свет в зале и прилегающих коридорах был выключен, шторы задёрнуты, а за окнами шёл дождь, так что комната погрузилась в полумрак. Продолжая смаковать хлеб и вдыхая его слабый ржаной аромат, я вдруг вспомнил о другом запахе – том, что источала смолка, обосновавшаяся в чулане. Сидя здесь, вдалеке от злополучной кладовой, я мог бы уже и почувствовать себя в безопасности, но всё же речь идёт о маленьком ребёнке, которого, признаюсь честно, напугать было проще простого, причём порой такими вещами, на которые взрослый не обратит и внимания, вроде известной заставки телекомпании «ВИД» перед показами «Поля чудес» (как я был убеждён, лицо с той заставки принадлежало Ельцину, и меня немного нервировало то, что лицо выглядело мёртвым, а по форме своей почему-то напоминало конфету). Жуть набегала от осознания того, что смолка всё ещё находится со мной в одном здании, и ладно бы я точно знал, что она всё ещё ползает среди старых вещей, а не выбралась наружу и не собирается как-либо потревожить меня в любое время. Как подтверждение моих опасений, за стоящим напротив моего теперешнего месторасположения шкафом с игрушками что-то прошуршало, затем звук повторился, но уже со стороны батареи. Кошек в детском саду не держали, а единственная собачонка ошивалась на территории, не имея возможности зайти в здание, даже чтобы укрыться от такого дождя, посему догадка касаемо природы звука была только одна. Затолкав оставшийся хлеб в рот, я уже решил было ретироваться в спальню, но неожиданно для меня самого во мне вдруг проснулся интерес. Мой страх никуда не делся, но пока что был иррационален, так как пока что я только слышал это существо, а из зрительных образов доступна была только шевельнувшаяся кукла (и, как я уже догадывался, если что меня тогда и напугало, то с наибольшей вероятностью то была сама кукла), так что, увидев непосредственно саму смолку, чем бы она ни была, я уж точно бы не избавился бы от страха, зато знал бы точно, к чему его относить. Я подошёл к батарее и посмотрел в сторону источника звука – ничего; незваный гость опять нашёл укрытие, на сей раз в виде шторы. Аккуратно потянув на себя ткань и обнажая батарею, я всё ещё не увидел ровным счётом ничего, ибо сумерки и непогода сделали тёмный угол ещё более тёмным. Быстро найдя выход из сложившейся ситуации, я быстро, но осторожно добрался до двери в игровую и щёлкнул выключателем – света люстры должно было хватить, чтобы разглядеть скрывающееся под батареей существо, только если бы оно не передислоцировалось обратно за шкаф или какой-нибудь другой предмет мебели, коих здесь было достаточно. Комната озарилась жёлтым светом, ударившим из четырёх плафонов, и я успел увидеть, как царивший в комнате полумрак съёживается в направлении батареи, становясь сгустком маслянистой чёрной жижи; стульчик, на котором я сидел, поедая хлеб, потерял равновесие и упал, когда тёмный слой беспардонно самовыдернулся из-под его ножек. Я уже даже не кричал, а просто вытаращил глаза и наблюдал за тем, как здоровая, размером с подушку, клякса торопливо выползает из убежища и, перемахнув через преграды в виде разбросанных по полу игрушек, скрывается в коридоре, ведущем в соседнее крыло.

Обычно такие рассказы завершаются тем, что рассказчик, пережив увиденное, больше никогда не возвращается в локацию, где столкнулся с неведомой дрянью, но в моём случае это противоречило бы действительности. За мной пришла тётя, и в этот день я очутился дома раньше обычного, а на следующий день вновь пошёл в сад; об увиденном я никому не сказал, так как даже в столь юные годы понимал, что никто не поверит в такое, если только не был сам свидетелем и не сумел бы объяснить феномен с точки зрения здравого смысла. Прекращение походов в сад вообще не было как-либо связано с мистикой – просто в какой-то момент у моих взрослых родственников нашлось время, чтобы проводить его со мной, пока родители и прочие домочадцы не вернутся с работы, а я особо и не противился подобной альтернативе, тем более что был волен смотреть мультики по телевизору и читать книжки, коих в те годы было навалом в каждом доме, так что пресловутая скука больше не имела возможности на меня находить, как то было в стенах сада. Что касается смолки – я просто научился не обращать на неё внимание; иногда я замечал краем глаза шевеление за буфетом в столовой, или как тёмная капля перебирается через комнату, ютясь за детским пианино, однако быстро отворачивал голову и изгонял из неё увиденное как дурной сон.

Да, пожалуй, я на многое стал закрывать глаза с тех пор. Закрывал глаза на смерти соседей по подъезду, на то как один из них заживо сгорел в своей квартире, когда огонь лишь чудом не перекинулся на весь остальной дом. Закрывал глаза на странных людей, бродивших вдоль школьной ограды и торговавших через дыры в заборе чем-то, после чего учеников забирали в больницу. Закрыл глаза и на то, как однажды отец того самого Серёжки, которому на тот момент уж было пятнадцать, в пьяном бреду зарезал всю семью спящими, а после спрыгнул с балкона и умирал ещё некоторое время, выхаркивая кровяные сгустки, пока скорую и милицию, скорее всего, ещё даже не успели вызвать. Тёмные пятна, сродни увиденному в детском саду, я впоследствии также видел неоднократно в самых разных местах – в уличных палисадниках, в школьных коридорах, где свет мерцал особенно тускло, даже в собственном подъезде. Никто так и не объяснил мне, что это такое, ведь, скорее всего, даже те, кто их действительно видел, как и я старались не обращать на них внимания. Действительно, зачем лишний раз обременять себя и задавать окружающему миру вопросы, ответы на которые тебя с наибольшей вероятностью не обрадуют. К слову сказать, одним из таких вопросов для меня всегда было то, чем эта гадость питается, но, покамест не было слышно чего-то о загадочных нападениях чёрной жижи на людей, я зря не интересовался.

Я добрался до дома и разложил продукты. Живу с отцом и младшим братом, но на часах три пополудни, так что первый пока на работе, а второй, коль не врёт – в институте, так что нахожусь в квартире один, если не считать толстого рыжего кота Чубайса, встретившего меня у порога настойчивым мяуканьем. Пообедав сам и насыпав миску Чубайсу, я ушёл в гостиную, уселся на диван и продолжил читать томик Рэя Брэдбери, отложенный мной накануне. Довольный рыжий кот, насытившись, отправился вслед за мной и улёгся рядом, тихо мурча. Через некоторое время я услышал, как в соседней комнате, в настоящий момент закрытой, что-то с грохотом перевернулось. Я поднял голову и прислушался; кошак рядом зашипел, уставившись в сторону щели между дверью и порогом, где мгновение спустя мелькнула тень.

Из-под двери в закрытую пустую комнату доносился знакомый слабый запах, в иных обстоятельствах способный показаться даже приятным.

75 views