Должен ли хоррор пугать?

Автор Анатолий Уманский
Источник

Давеча один камрад на Фантлабе задал вопрос: на какую аудиторию рассчитан ваш сборник? И вдогонку: разве мужика 40+ может напугать хоррор? И какие авторы напугали вот лично вас?
Я сперва было окрысился: шо, опять богомерзкое «кому нужны ужастики, когда есть ипотека и кризис среднего возраста?». Сел сочинять ответ и внезапно обнаружил, что вопрос-то хороший. Наталкивающий на размышления.
Начну с кощунства, после которого от меня наверняка отвернутся многие товарищи по ССК, а кто-то наверняка и предаст анафеме.

Я НЕ считаю, что хоррор ОБЯЗАН пугать.

Он обязан соблюдать определенные формальности для соответствия жанру. Содержать определенные элементы. Пугать — не обязан. В отличие от комедии. Если комедия не смешит и даже не вызывает улыбку — это плохая комедия. Если прочитав или посмотрев ужастик вы ни разу не вскрикнули или даже не поежились, это ещё не значит, что вы не кайфанули. Ну в самом деле, кого сегодня напугают «Страшилы» Питера Джексона, разухабистые байки Хозяина Склепа или похождения рубаки-парня Джейсона?
Но мы, черт возьми, их любим. Они такие милые и уютные, как тёплые домашние халат и тапки в промозглый вечер.
То есть, вызывают чувства, казалось бы, прямо противоположные задачам жанра.
Получается, что хоррор — это про страшные события, но далеко не обязательно страшно должно быть читателю.

В предисловии к своему сборнику я уже сравнивал потребление хоррора с походом в зоопарк. Самые разнообразные опасные твари надежно заточены в клетки, а мы любуемся ими с безопасного расстояния. Испытывая при этом совершенно разные эмоции. Вид змеи, скользким кожано-чешуйчатым чулком натягивающейся на трепещущее пухлое тельце кролика, вряд ли нас порадует, а вот мама-медведица, которая возится с бутузами-медвежатами — это ми-ми-ми. Хотя мы прекрасно знаем, что при встрече эта ми-ми-ми развешает наши кишочки по кусточкам, уж лучше змея.

Но в любом случае, в зоопарке мы интересно проведем время, не так ли? Испытаем бурю эмоций, а чувственный опыт — основа любого искусства.
Итак, пугать — далеко не обязательное условие хоррора. Сейчас трудно кого-нибудь напугать. Мы пуганые. Мне тех самых 40+ ещё нет, но книжки и фильмы перестали пугать меня давным-давно. Много книжек я читал, много фокусов видал©. И да, реальная жизнь страшнее, глупо даже спорить.
Чтобы напугать меня, не говоря уже о пожилом слесаре дяде Васе, который видел в жизни некоторое дерьмо, нужно быть поистине волшебником. Высший пилотаж, которым владеют не только лишь все. Не уверен, что лично я владею им в совершенстве. Перед тем, как нагонять страху на читателя, мне нужно застращать себя самому. Например, представить себя в темном, незнакомом и явно опасном месте вдали от дома, поежиться и попытаться передать свои ощущения словами.
Удачно ли? Вопрос открытый.
Но есть вещи, которых даже циничный дядя Вася в свои 40+ боится больше, чем в четыре годика. Например, смерти. Болезни. Потери близких. Бесправия.
«Кладбище домашних животных» Стивена Кинга я прочел в 11 лет, и все думал: ну где, ну где же зомби?! Зомби появились в самом конце, но к тому времени мне уже было по барабану: я содрогался от ужаса, каждый эпизод, каждая ФРАЗА словно высасывала воздух из диафрагмы. На сцене, где Элли Крид проснулась, крича, что ее братишка живой, что он взял нож из отцовской сумки, я не сдюжил: выскочил из комнаты и помчался на кухню, к мамочке (но книгу прихватил с собой).

Это были славные деньки. Сейчас мне 35, и этот роман по-прежнему приводит меня в ужас, но это, увы, уже не столь приятный ужас. Фраза «И тут из глухого леса за валежником, такого глухого, что свет не проникал туда в самые солнечные дни...» все ещё вызывает сладостный трепет, но в холод бросает при мысли о том, что я сам могу оказаться на месте Луиса, нормального американского парня, что мы ВСЕ — Луис, где бы ни жили и на каком языке ни балакали; у всех есть любимые, и все иногда их теряют. Я с жалостливым снисхождением смотрю на мамкиных логиков, ржущих с дурака, который раз за разом прется на старое индейское кладбище... потому что, перечитывая книгу и пересматривая фильм, я заглядываю в себя и вижу безумные глаза Луиса, и знаю, что точно так же, срывая спину, поперся бы хоть в зной, хоть в стужу, через проклятый валежник, сквозь тьму ночную и ледяную топь, с драгоценной ношей на руках. И 99% поступили бы так же.

А те же «Лангольеры», с которых начиналось мое знакомство со Стивеном Кингом — это про мячики с зубами, хряпающие пространство и время? Или про психа с ножом, любителя рвать бумагу? Нет, это про потерянные годы, про упущенные возможности, про гонку со временем, из которой оно все равно выйдет победителем... Так не лучше ли расслабиться и пойти прогулочным шагом? Ведь этот мир прекрасен и каждое мгновение достойно внимания.
Хотите пугать — пишите о реальных страхах.
«Че, про одних маньяков, что ли?» — возмутится кто-нибудь простодушно. А совсем простофиля ничего спрашивать не станет, а побежит писать про кровавую гебню. Ибо и маньяки — котята в сравнении с гебней, чего зря время тратить на детские страшилки про Чикатилу, не говоря уже об откровенно выдуманных ктулхах и прочей монстрятине.
Простим несчастным их заблуждения.
Искусство, как известно — не протокольное отражение действительности. Но — отражение.
Те самые Великие Древние — не просто чудовища со щупальцами: это олицетворение экзистенциального ужаса от сознания того, насколько мы малы и беспомощны перед огромной и равнодушной Вселенной, насколько ей безразличны. Даже откровенно агрессивные твари в произведениях Лавкрафта подтверждают это самим фактом своего существования. Все эти навязшие в зубах и много раз высмеянные «неописуемые» и «богомерзкие», от одного вида которых можно спятить, если вдуматься, дают понять: Вселенная породила нечто столь враждебное нашему восприятию по той простой причине, что ей совершенно плевать на наши чувства, мы для нее ничто, песчинки.
Ну ладно, скажете вы, Лавкрафт красавчик, без базара. Но есть же всякие вот эти кровищи-мясищи с кишками — уж вот это-то точно бессмысленный трэшняк.
Как будто что-то плохое...
Но я ответственно заявляю: при грамотном использовании детально описанные кровь и кишки пугают на той же лавкрафтовской волне. Вот эта груда склизкого мяса еще недавно была живым человеком, таким же как мы, мыслящим и чувствующим! В детстве именно кровавые увечья пугали меня в хоррорах больше всего; ныне я восхищаюсь мастерством Тома Савини, но вид реальных ран и крови для меня по-прежнему невыносим. Гуро напоминает нам, что каким бы глубоким ни был наш внутренний мир, мы все равно остаёмся набором органики, топливом для природных процессов, пищей для других существ (очень сильно, например, это показано в цикле «Монстролог» Рика Янси).

Человеческая жестокость пугает надёжнее всего. Стокеровский Дракула ужасал меня в детстве не потому, что у него клыки и он умеет превращаться в волка и летучую мышь, а потому, что он жестокий ублюдок, который вторгается в жизни хороших людей и не моргнув глазом уничтожает их, а ВДОБАВОК имеет клыки и умеет превращаться в волка и летучую мышь. От такого не спасет даже милиция!
Нет ни одной киноверсии, в которой грамотно передали бы подлинный ужас романа Стокера, и для современного читателя он не вполне очевиден: потерялся за эпистолярно-дневниковой формой, витиеватой стилистикой 19-го века и трагическим образом Гэри Олдмена. Но этот ужас — одна из причин, по которым роман Стокера навеки вписан в историю.
Гоголь меня в детстве пугал: больше «Страшная месть», чем «Вий», потому что никакая мертвая панночка со свитой из мертвой нечисти не сравнится с отцом, который домогается родной дочери и убивает ее мужа и ребенка. Но «Вий», конечно, тоже пугал изрядно. Ожившая ведьма, толпа нечисти...
А сейчас я вижу подлинный ужас ситуации: панская дочка забавы ради прицепляется к ни в чем не повинному безродному пареньку, а когда он пытается дать отпор — сживает со свету. За ней — сила, как земная, так и нечистая, а за Хомой Брутом — никого, он один. На его судьбу всем в лучшем случае наплевать, даже тем, с кем он куролесит в шинке. Орда нечисти в церкви страшна, если вдуматься, не тем, что у них рыла и клещи, а тем, что это власть, стоящая за панночкой, как стоит за всеми сильными мира сего, власть могущественная и беззаконная, от которой не защитят ни молитвы, ни святые символы, ни даже волшебный круг. Никто не придет на выручку, никто не поставит памятник нищему семинаристу, три ночи державшему оборону, и помянут беднягу только такие же маленькие, смешные, бестолковые люди, и скажут: сам виноват, мы бы на его месте... Один из них потом стырит подошву от сапога и уснет в бурьяне. Конец. Есть ли что-нибудь страшнее этой стыренной подошвы?

Экзистенциальный ужас — вот что работает если не безотказно, то практически стабильно. Почти вся золотая классика ужасов — о нем, родимом. Потому и классика.
А если станет слишком страшно жить, нас всегда утешит милый Хозяин Склепа.

А вы как думаете, дорогие друзья, читатели и коллеги? Приглашаю к дискуссии!