А снег падал и бешено крутился в свете фонарей! (обязательно с восклицательным знаком)
Да-да, снег падал и бешено крутился в свете фонарей! На часах было примерно 23.20, а мы вчетвером — я, Александр Козлов, Ленка Потапова и Людочка Фролова — стояли вовсе не на таком романтическом и гостеприимном бульваре, как на картинке, а на монументальном и лишённом по той поре поручней (!) крыльце родного МИЭТа. Число и год? Примерно 20 декабря 1982 года, совершенно точно за несколько дней до зачётной недели…
Бывает так, что какое-то совершенно неважное событие — да и не событие даже, а какой-то вроде незначительный эпизод — ты запоминаешь на всю жизнь, и он становится очень важным и ценным для тебя и твоей памяти. Что было особенного в том снежном декабрьском позднем вечере 43 с лишним года назад? Да в общем ничего, но приступ невнятного романтизма, охвативший меня под теми фонарями у крыльца МИЭТа (кажется, за отчётный период схема расстановки фонарей не изменилась) так никуда и не делся из моей памяти, а, может и из глубин души. Молод я был, романтичен в хорошем смысле слова и, как говорится, питал надежды — в том числе и по причине мимолётных учебных успехов. А ведь и курс наук на III курсе факультета ЭМ был не сказать чтобы лёгок: ещё наличествовавшие высшая математика (убей не помню, какой её раздел читали нам в 1 семестре III курса), отвратительная в силу массы обстоятельств общая физика с труднорешаемыми задачами, курс по технологии конструкционных материалов, курсовик по технологии машиностроения (о том, как с ним «всё получилось» буквально несколько дней спустя я уже писал), плюс вносящая в жизнь глупость и гнусность военная кафедра. Так что про себя тихо гордился: больше успехов — ближе к стипендии. Свой провал во 2 семестре I курса я запомнил хорошо, повторения его не желал и потому курсовики делал прилежно и выглядел с ними умно, зачёты сдавал рьяно и шпаргалки (крутящиеся, на спичках) писал к экзаменам крайне прилежно. Словом, занят был сверх меры — и это помимо музыки, книг и Большого Театра — но в неполные 20 лет времени, конечно, хватает на всё.
Вот и памятный поздний вечер был связан с мимолётным учебным успехом. Тут надобно помянуть добрым словом тов. Дегтярёва (имя-отчество забыл!), ведшего у нас, как это называлось, лабораторные работы по курсу «Детали машин» в течение всего III курса. Если говорить честно, то моя персона конструктора-механика окончательно сформировалась именно по окончании этого курса, но лёгким он ни в коем случае не был. Дело в том, что, невзирая на кажущуюся простоту учебника по курсу и лекций по нему же, тов. Дегтярёв подходил к обучению нас крайне дотошно: эти самые лабораторные работы нужно было «защищать» в индивидуальном порядке, причём в неурочное время. Когда? Вот когда хочешь, тогда и защищай: тов. Дегтярёв просто объявлял для этого присутственные часы, а дальше, граждане, в очередь, пишите сами себе списки. Поскольку тов. Дегтярёв вёл лабораторные работы у всех четырёх групп нашего потока, то хвосты накапливать не стоило. Я и сам тому примером: для начала накопил пять, что ли, хвостов по этим «защитам», и тов. Дегтярёв взял да и поставил мне текущую успеваемость (было у нас такое важное понятие) в 2 балла, так что срочно пришлось сидеть на этих «сдачах» и отвечать на них примерно на миллион дополнительных вопросов с подвохом, которые тов. Дегтярёв так любил задавать не то что хвостистам, а и условно (и даже безусловно) успевающим студентам. Больше нас с чисто техническими предметами так никто не дрючил, однако и толк (во всяком случае лично для меня) был, и какой: в следующем семестре я играючи за ¾ учебной пары, то есть примерно за 1 час 15 минут на человека-заказчика обсчитывал чуть не половине нашего потока, а человекам 35 уж точно, всю теоретическую базу расчёта редуктора, курсовой проект по которому венчал как раз курс деталей машин. Не считал я только планетарные редуктора и редуктора с деформируемыми шестернями — вникать в это дело не хотел! Однако заработал на этом около 100 руб. денег и несколько бутылок алкоголя от мужских заказчиков и немерено тортиков и шоколадок от наших дивных девчонок. Но мы уклонились от того, как снег падал (и бешено крутился в свете фонарей!)
Именно в тот вечер у нас происходила сдача второго «расчётно-графического задания» по деталям машин: конкретно говоря, мы обсчитывали с простым чертежом (почему-то его надо было выполнять на миллиметровке) и очень тощей пояснительной запиской подшипниковый узел по почти индивидуальным заданиям. Что это значило? А вот что: на группу существовало то ли четыре, то ли пять «вариантов» такого задания, причём деление шло по алфавитному списку группы, но конкретные данные по узлам были у каждого свои, то есть формально задания на потоке в примерно 95 человек все были индивидуальные. Но по техническим принципам они был схожи в рамках «вариантов», поэтому, например, ныне покойная Светик Горбенко, всегда сразу бежала с шоколадкой ко мне — мы с ней по существу решали одну задачу, только с разными вводными данными. Понятно, что сдача такого курсовика у всех четырёх групп занимала не один день, но мы как-то раскидывались по времени — помню, что листы для самозаписи на разные даты вывешивались тов. Дегтярёвым у кафедры деталей машин и сопромата. Вот я и самозаписался на то ли 18.30, то ли на 19.30 — самое главное, чтобы до зачётной недели поспеть, а то надо мною висел ещё и вышеупомянутый курсовик по технологии машиностроения.
Совершенно не помню, что за учебный день предшествовал этой вечерне-ночной сдаче, и какой это был день недели вообще. Помню только, что из института я пришёл домой, побалбесничал, и на сдачу курсовика пошёл уже совершенно отдельно от иного курса наук. Родителям заявил, что «рано не ждите, ибо тов. Дегтярёв», и набил монетницу 2-копеечными монетами — домой время от времени позванивать из телефонов с первых этажей 4 и 3 корпусов МИЭТа (в 4 корпусе телефон, помнится, работал сильно не всегда). Понятно, что пришёл не к 18.30, а эдак на час, а то и более, раньше — мало ли, как всё сложится, и вообще учебная тусовка — великое дело. Кто-то что-то подскажет, да и за настроением преподавателя надо следить.
Учебная тусовка удалась на славу: на тот же вечер вместе со мной записались не только трое вышеперечисленных товарищей, но и красивая и умная, уже упомянутая здесь Светик Горбенко, которая традиционно куталась в оренбургский платок. В такой компании я моментом успокоился, и мы так и сидели впятером вместе на последнем ряду учебно-практической аудитории в 4 корпусе, где у нас и проходили эти самые лабораторные работы по деталям машин. Народу было в целом много — масса ребят и девчонок из 1 и 2 групп, но (и мне ещё потом придётся об этом писать) десоциализация у нас на потоке была такова, что я ухитрился закончить институт, не зная по именам даже треть народа из этих двух групп «управленцев» (моя 3 и дружественная мне 4 группа были механиками), притом что меня-то на потоке знали все. И имя редкое, и с пластинками всё время светился… В общем, сидели хорошо, о чем-то тихо трепались, и смотрели, как движется сдача заданий. Сдача двигалась хорошо, но шибко медленно — тов. Дегтярёв никаких ассистентов не признавал. Помню, что я примерно каждый час бегал к телефону и звонил домой, трагическим голосом говоря в трубку, что «ещё нет». Насколько помнится, я сдал своё задание около 21.15, причём сдал влёт — к тому моменту я уже ходил у тов. Дегтярёва в заметных отличниках, каковую репутацию сохранил у него надолго. Когда моя мама в сентябре 1984 г. устроилась работать в МИЭТ, она стала пересекаться с тов. Дегтярёвым по каким-то партийно-общественным делам, и сказала как-то ему, что «мой сын учился у вас и был и остался крайне высокого мнения о вас как преподавателе». Тов. Дегтярёв уточнил мою фамилию и весь расцвёл: типа помню, такой подающий надежды молодой человек! Перезвонил домой, отчитался, и сказал, что буду «ещё тут сидеть — друзей поддерживать!»
Итак, молодой человек, сдав задание, опять переместился на последний ряд к своей компании и домой его не очень тянуло. Каждый, кто учился в институте, знает это состояние, когда ты одним своим присутствием как бы поддерживаешь друзей, и наоборот; ну и вообще — компания сложилась. Не помню, кто ещё из нас сдал задание в тот вечер — Светик Горбенко точно, почти сразу после меня, и она сразу уехала в общагу. А мы так и сидели, морально поддерживая друг друга…
Закончилась эта лафа аж около 23.10, когда в аудиторию пришли представители ВОХР при пистолетах, и стали увещевать нашего преподавателя: «ай-ай-ай, товарищ Дегтярёв, опять вы со студентами допоздна сидите». Ай-ай-ай, но ВОХРа нас всех разогнала, пошли мы в гардероб, забрали куртки и высыпали отдельными компаниями на крыльцо. Самые стойкие поехали с тов. Дегтярёвым на электричке (!!! — он жил в Ховрино) задания досдавать. Никто и бровью не повёл — такое бывало и ранее с отдельными лабораторными работами. Народ уже разошёлся, а мы вчетвером так и стояли на крыльце МИЭТа…
И действительно, снег падал и бешено крутился в свете фонарей! Просто волшебная зимняя ночь какая-то! Людочка Фролова, уловив общее настроение вдруг громко сказала: «Ой, ребята, как здорово! Снег-то как кружится!» И потом обратилась ко мне: «Сева, а ты запомнишь сегодняшний вечер и этот снег?» И её можно было понять — было действительно очень красиво и не сказать, чтобы холодно — примерно –6°, не ниже. Не знаю почему, но именно тогдашняя ситуация со сдачей заданий, учебной тусовкой и стоянием на крыльце — а сколько такого и подобного было за весь институт! — крепко врезалась мне в память. Тот редкий случай в моей жизни, когда твоя компания оказывается больше, чем компанией — а всё мерзкое, что есть в текущей жизни (поверьте, мерзкого в декабре-1982 хватало, причём по моей собственной молодёжной глупости) улетает, пусть на несколько часов, прочь.
И да, Людочка, я всё запомнил! И точно больше не забуду!