Белгородская рапсодия. 17.
Глава 7. Эшелон до Ашхабада
Июнь в Белгороде, как правило, радует людей жаркими днями, но в Самарканде гораздо теплее. Беглецы, за три дня утомленные духотой в пятьсот-веселом поезде, который задерживался на каждом полустанке или разъезде, пропуская встречные почтово-пассажирские и даже товарные составы, намеривались радостно вдохнуть воздух Средней Азии полной грудью, но закашлялись. Нестерпимый зной, пыль и сладкий тошнотворный запах антрацита и паровозной смазки обрушились на них, как только они спустились на перрон Самаркандского вокзала. Проводница предполагала, что пассажиры отправились покупать фрукты, которыми торговали дехкане на платформе, на песке между путей, и только на конечной станции, в Ашхабаде, решив раздать билеты редким оставшимся пассажирам, обнаружила, что старика-железнодорожника и юноши след простыл. Отстали? Да и бог с ними, в конце-то концов.
Самаркандский вокзал от центра города, от крепости и русских кварталов, от нарядной площади Регистан, переименованной большевиками в площадь Ленина, находится на большом расстоянии. Железная дорога, этот символ русской оккупации средневекового Туркестана, проложена на северной окраине Самарканда. Железнодорожные звуки и виды не нарушают патриархальной азиатской экзотики старого города. Первая «шайтан-арба» пришла сюда в 1888 году из закаспийского Красноводска, и фактически Самарканд — второй в Узбекистане железнодорожный город после Бухары. Коммунисты проложили в пустынях дополнительную магистраль — Турксиб, движение поездов в Самарканде оживилось. Из России сюда везут промышленные товары, иногда и спецпереселенцев, а в Россию отправляют хлопок, полезные ископаемые, дары южного сельского хозяйства.
— Неколебимый, как скала, — молвил Грудинин, указал Федору на памятник Ленину в сквере у вокзала. — Здесь до 1924 года был бюст генерала Михаила Анненкова, построившего эту железную дорогу.
— Красивые камни, — заметил Федор. — Хотя Ленин, по-моему, никогда в Самарканде не бывал.
— Ленин у нас везде! — поправил студента профессор. — Комсомолец ты хренов! А это Нуратинская скала, привезённая вряд ли из самой Нураты, скорее откуда-то из-под Тамерлановых ворот у начала Нуратинского хребта.
— Может быть, товарищ Галушка, у узбеков и некому памятники воздвигать, кроме средневековых султанов, астронома-любителя Улугбека, да пары поэтов. Интеллигенции нет!
— А что такое интеллигенция, товарищ Федор? — Профессор Грудинин остановился перевести дыхание и уставился на студента. — Антон Чехов жаловался, что не верит в нашу российскую интеллигенцию, лицемерную, фальшивую, истеричную, невоспитанную, лживую, не верит даже, когда она страдает и жалуется, ибо ее притеснители выходят из ее же недр. А Ленин? Помнишь, с чем сравнивал Владимир Ильич интеллигенцию после революции? Интеллигентов Ленин называл пособниками буржуазии, лакеями капитала. Я интеллигент, ты интеллигент, Федор. Мы — пролетарии умственного труда, мы — скептики, мы — сомневающиеся, осмеливающиеся вопрошать, недоверчивые. Это означает, что нас будут стесняться власти и, наконец, репрессируют. Выбирая стезю интеллигенции, ты, Федор, рискуешь. В СССР страшно стать в одну колонну с Эсхилом и Софоклом, Еврипидом и Шекспиром, со старыми большевиками-ленинцами, которых тоже уже того… В нашей колонне Жанна из Арка, Ян Гус, Томас Мор, Свифт, Моцарт, Кант. И эта колонна марширует на каторгу в Сибирь. И уж не дай тебе бог стать в очередь за Сократом и Джордано Бруно.
Грудинин разволновался, отер платком лоб.
— Вы по такой жаре сможете дойти до Регистана, товарищ Галушка? — обеспокоился Федор.
— Давайте так, товарищ Романов, — строго сказал профессор, — на земле Туркестана, на родине Тамерлана я вновь обретаю свое прошлое и свое имя. Я — профессор Грудинин, Злой Федул, если угодно.
— Но уж документы железнодорожника не выбрасывайте. Я через месяц вернусь в Белгород и отдам их назад дядьке Ондрию.
Грудинин лишь досадливо рукой махнул, буркнув: «Все мы в руце Аллаха».
— Может быть, дождемся автобуса? — предложил Федор. — Тут должны же от вокзала до центра города народ возить?
— Трамвай был прежде, — вспомнил профессор. — А теперь, похоже, и трамвай ликвидировали? Будем маршировать. Так надежнее.
Они прошли мимо полуразрушенной привокзальной православной церковки со снесенным куполом, мимо длинного одноэтажного здания железнодорожной больницы и карантина, которые в Средней Азии с вечными источниками эпидемической опасности, играли главную роль и при царском режиме, и при большевиках. Миновали они и рыночек.
— Черешня и вишня тут уже отошли, — констатировал Грудинин. — Опоздали мы. Не отведать ли нам, юноша, настоящих помидоров и абрикос.
— Я не хочу попасть в холерный барак, Федул Фролович, — отрицательно покачал головой Федор. — Давайте найдем археологов и с ними посоветуемся, какие тут фрукты самые безопасные.
— Разумно, юноша, разумно! — похвалил студента профессор. — Осторожность — не трусость! Безрассудство — не храбрость! И все же я бы купил вот этот молодой арбузик.
На рынке вместо арбуза в лавке промтоваров беглецы купили себе по белой рубашке, а Грудинин ещё и местного покроя халат. Он решил совершить погружение в культуру древнего Востока. Наконец-то профессор вышвырнул в мусорный ящик деповские обноски, так верно послужившие ему в Орле и в эшелоне, идущем до Ашхабада.
— Мне нужно зайти на главпочтамт, профессор, — вдруг вспомнил Федор. — Не забыть бы. Здесь все так ново и экзотично.
— Напомню, — успокоил Грудинин. — Хотя я уже весь в мыслях о старине, о Тамерлане. Раскопки ведут с разрешения самого товарища Сталина. Это важнейшее историко-просветительное и антирелигиозное мероприятие. Я же читал вам лекцию о тайне гробницы Тамерлана. Надеюсь, поглядим на его мощи. Не боитесь покойников, товарищ Романов?
— Считаю, что лучше с ними не встречаться. Покойник и должен оставаться в покое.
— О, нет, это смотря какой покойник. Вот, например, Карла Великого каждые сто лет тревожили, перезахоранивали, отнимали у трупа реликвии. Может быть, и мы откопаем меч Тамерлана. А этот артефакт дает неодолимую мощь его обладателю. Товарищ Сталин об этом узнал и сразу же велел рыть и искать. Хотя нарочно в газетах напечатали на прошлой-то неделе, что СССР воевать с Германией не собирается. Сомневаюсь я! На что же тогда Иосифу Виссарионовичу меч занадобился, если он воевать не планирует?
— Вы хорошо знакомы с руководителями раскопок, Федул Фролович? — отвлек Федор профессора от международной политики, темы скользкой.
— Я ж тебе ещё в поезде рассказывал, Федя, — рассердился Грудинин. — Мысли у тебя где-то далеко витают. Понятно, ты влюблен. Но сперва о деле надо думать, а о девушках потом. Миша Герасимов здесь всем заправляет и профессор Ташмухамед Кары-Ниязов. Вообще-то он математик, но коммунист. И как же без узбека раскапывать узбекские древности?
Пока по длинной магистрали — улице Карла Маркса — беглецы вдоль почти пересохших арыков с гниловатой журчащей водицей дошли до Регистана, профессор Грудинин успел рассказать Федору множество былей и небылиц о тех покойниках, чьи кости осмелились потревожить ученые-коммунисты. Так, главный покойник — злодей, каких в истории человечества сосчитать по пальцам. В молодости он повредил колено, хромал. Был ранен в схватке, рука не сгибалась, как из металла. Вот и прозвали этого эмира Железным Хромцом, по-персидски Тамер-Ланом. Характер у Тамерлана был мстительный и жестокий. И помогали ему далеко не щепетильные филантропы. Он распорядился казнить сто тысяч пленных индусов для острастки населения соседних княжеств.
Товарищу Сталину нравится этот деспот тем, что и у Тимура прозвище, и партийный псевдоним Иосифа Джугашвили происходят от металла. И так же был к врагам беспощаден этот Тимур, как и товарищ Сталин. И так же великодушен и щедр к верным друзьям, как товарищ Сталин. И с рукой у товарища Сталина тоже что-то не заладилось. Поговаривают, что товарищ Сталин — реинкарнация самого Тамерлана. Бойтесь, неприятели! Страшись, человечество!
Уже на подходе к центру Самарканда профессор сообщил Федору, что раскопки эти, в значительной степени, вынужденные. Рядом с мавзолеем Гур-Эмир местные власти затеяли строительство многоэтажного здания гостиницы «Интурист». Когда отрыли котлован, обнаружились подземные воды, которые угрожали и все подземелья мавзолея затопить. Приходится защищать археологические ценности и древности. Может быть, если не найдут способа воду унять, то и перезахоранивать Железного Хромца придется.
С двадцатых годов добивался этих раскопок молодой историк-востоковед, знаток персидского и арабского языков Михаил Массон, призывал Кремль начать изучение останков средневековых тиранов. А сейчас отказался приезжать и участвовать. За прошедшие годы что-то такое он вычитал в персидских книгах, что устрашился копаться в знатных костях.
— Но мы-то с тобой не робкого десятка, Федор? — закончил свою лекцию профессор Грудинин. — Поручкаемся с самим Железным Хромцом. Будет о чем похвастать тебе твоей Галине. Радуйся.
На Регистане беглецы подошли к группе рабочих и молодых историков в широких брюках и белых рубашках с закатанными до локтя рукавами, в панамах, занимавшихся подготовкой к вскрытию могил. Руководители экспедиции, как объяснили профессору археологи, проживали в центральной гостинице города с незатейливым названием «Самарканд». Рядом с мавзолеем Федор увидел несколько палаток, оборудование для подъема тяжелых каменных плит, лебедки, цепи, крючья. Милиционеры в белой форме патрулировали поблизости. Какие-то религиозные фанатики в халатах и чалмах сновали вокруг, норовили вступить в диалог с археологами, но никакого силового протеста местные блюстители ислама не предпринимали. Лишь выкрикивали какие-то лозунги. Не по-русски, потому и не особенно тревожили историков, потому и блюстители порядка игнорировали голосящих фанатиков.
Федор договорился с Грудининым о встрече через час в гостинице, где профессор снимет номер для двоих и пока пообсуждает научные темы с Герасимовым и Кары-Ниязовым, с которыми историк был знаком лишь заочно, а Федор за это время посетит Главпочтамт.
Служащая в окошечке мельком взглянув на паспорт Федора, вручила ему три конверта авиапочты. Это были письма от Гали. Они обогнали неторопливый эшелон до Ашхабада. Федор присел на лавочку в тени развесистой чинары и нетерпеливо разорвал конверт. Сложенный вчетверо листок в клеточку из школьной тетрадки мелким Галиным почерком был исписан лишь одним словом «Люблю!» Обе стороны листка были покрыты этим лаконичным и откровенным признанием темпераментной девушки. Внизу Федор прочитал микроскопическое:
«Ты меня разъярил! Я пришла к тебе в пятницу. Дядя Ондрий сказал, что ты заболел. Я поняла, что это значит. Молодец. Позаботился о профессоре и о себе. А обо мне ты подумал? Назло тебе после бала целовалась со всеми мальчишками! И все-таки твоя, Июлька».
В следующем письме Федор нашел точно такой же листок с бессчетным «Люблю». Только снизу была приписка:
«Я буду посылать тебе письма ежедневно, любимый мой! Не сердись. Ничего иного сказать тебе я не могу. Во сне вижу тебя и умираю от желания. Схожу с ума. Но не надейся, совратитель, я дождусь твоего возвращения в душевном здравии, и уж тогда берегись, пощады тебе не будет, рапсод. Наш дуэт продлится до утра!
До гроба твоя, Июлька.
P.S. До моего совершеннолетия осталось тридцать дней».
В третьем конверте, также отправленном авиапочтой, судя по печати, в воскресенье 15 июня, Федор на листочке опять увидел решетку из «Люблю!», но приписка повергла его в уныние.
«Забыла тебе сообщить раньше. Тату взбесился. С Игорем они ищут профессора. А им — (короткое слово замарано) дуля. Я ликовала, пока не узнала, что взяли Веру. Допросили Тарзана и весь ректорат. На меня тату рычал волком. Спросил, что я знаю. Ничего! Боюсь я лишь Тракторины. Она на меня как-то косо поглядывает. Но не предала пока что.
До гроба твоя, Июлька!
P.S. Осталось 29 дней. Ты рад?»