Белгородская рапсодия. 19.
Глава 8. Сватовство майора. Окончание.
С купюрами ради общественной нравственности. Сведено до 12+.
Все выпили, стали стучать вилками о фарфор тарелок, некоторое время молчали.
— Ты вот розы принес сегодня, Игорь, — нарушила молчание Галя. — Не из парка ли Чаир эти розы? Ты хочешь напомнить мне о розах в парке Чаир?
Эвергрин согласно кивнул.
— Тату, можно мне ещё рюмочку этого вина выпить? — попросила Галя отца, умильно на него взглянув.
— Ай, делайте, что хотите, — с досадой махнул рукой Товстоногий. — Давай, Игорь, твоей водки выпьем. Интересно, не выдохлась она со времен царского режима? Предлагаю за всех нас, чтобы не последнюю!
Тоненько зазвенел хрусталь. Вторая рюмка спиртного несколько оживила застолье.
— Я хотела сказать тебе, Игорь, — серьезно молвила Галя, — что в парке Чаир я была счастлива. Ты догадался, о чем я вспомнила? Во-первых, я ощутила, что болезнь совершенно покинула мои легкие. Мне дышалось легко, вольно, аромат роз пьянил без вина. Хотя и вино тогда тоже было. Рина, заткни моему папочке уши. Ты многому меня научил, Игорь. Я тебе благодарна. Мы с тобой читали книжки, о существовании которых советские школьницы не подозревают. Хорошие книжки, тату, душевные. Я научилась говорить по-английски. Мы с тобой плавали наперегонки, соревновались в теннис. Я была счастлива рядом со взрослым мужчиной, как равная с равным. И там кончилось мое детство не с грустинкой, а светло и радостно. Спасибо тебе, Игорь! Давай выпьем за тебя, Игорь. Такого доброго и справедливого чекиста ещё поискать!
Они выпили. Рина спросила:
— Не пора ли и к утке перейти, Степан Панасович?
— Ты добрый, Игорь, ты поймешь, — продолжала Галя, как будто и не захмелев совсем. — У девушки за год может всякое случиться, и год в восемнадцать лет приносит событий больше, чем десять лет пенсионера. Я узнала, что бывает и другое счастье. И оно мне больше полюбилось, чем счастье, открытое тобой мне в парке Чаир. Я забыла запах тех роз. Розы, что ты сегодня принес, пахнут иначе.
Эвергрин переменился в лице и торопливо заговорил:
— Галя, дай мне сначала сказать. Друзья! Степан Панасович, друг мой верный, Рина-красавица, рыцарь в юбке, неподкупный страж этого милого замка, и ты, Галочка, зачарованная принцесса, которую следует расколдовать, я вот что хотел сказать, снять камень с сердца, так, кажется, по-русски. Галя немного опередила меня, Степан, открыв, что мы с ней уже год близко дружим. Да, мы целовались с ней в парке Чаир, потому что я полюбил твою дочь, Степан. Уже давно Галя дорогá мне. Ты понимаешь, почему воспламенила она мое сердце? Галя выросла похожей на мать. И я смею предполагать, что Стася, твоя мать, Галина, не стала бы возражать, если бы ты стала моей женой, Галя!
— Предложение руки и сердца! — констатировала Тракторина. — Ну, слава богу!
— И ты не рассердился, Степан? — Эвергрин посмотрел на Товстоногого. — Ты согласен?
Хозяин дома отвел глаза от американца, и гукнул что-то типа: «Пусть дочь сама… Она меня уже не послухает». Вероятно, они с генералом уже столковались и раньше.
— То, что ты влюблен в меня, Игорь, я поняла ещё год назад, — хмыкнула Галя. — В Крыму мы с тобой похулиганили, если честно. Ты не обижаешься, Риночка?
— И ты отвечала мне, Галя, — добавил Эвергрин. — Что изменилось?
— Я предполагал, что ты откроешься всем именно сегодня, Игорь, — сказал Товстоногий. — О прошлом мне не докладайте, прошлое быльем поросло, хотя мне, отцу, больно. Прошлое поминать не станем, глаза сбережем. Ничего я не знал. А почему же ты, товарищ Зализняк, не доглядела, ворона этакая! Но позволь узнать, как ты, Игорь, планируешь будущее?
— Я хочу, как только Гале исполнится восемнадцать, — сказал Эвергрин, — взять её в Москву. Сначала мы поженимся, разумеется. В Москве я уже подготовил для Гали место в Институте иностранных языков. По окончании этого вуза, одного из лучших в столице, Галю устроим на работу в структуру Наркомата иностранных дел. Загранкомандировки, все такое. Чем плохо? Своих детей мы будем отправлять на лето к их прабабушке в Малиновку. Если ты не против, Степан?
— Что скажешь, доню? — Повернулся к Гале отец. — Ты стала уже умной, совсем взрослой девушкой. Вот перед тобой открыта дверь к женскому счастью: дом, достаток, я надеюсь, любящий муж. И хлопцев родите, я надеюсь… Соглашайся, Июлька. Выпьем за вас, детки, и уточкой закусим.
— А если я скажу «нет»? — перебила отца Галя.
— Я подожду, Галя, — улыбнулся Эвергрин. — Я до сорока лет прожил одиноким, могу ещё потерпеть. Например, пока ты не получишь высшее образование. И я приложу все силы, чтобы ты ответила мне «да»!
— Есть одно препятствие, тату, — улыбнулась Галя. — И не только мое упрямство.
— Для нас с Игорем невозможного мало, доню, — пробурчал Товстоногий. — Только скажи, какое препятствие?
— Муж.
— Чей муж? — одновременно вскрикнули Эвергрин и Товстоногий.
— Мой муж, тату, — ответила Галя. — Я уже замужем и не желаю изменять своему чоловику даже с таким бравым чекистом, как генерал Эвергрин!
— Да что ты, дочка! — Лицо Товстоногого стало пунцовым. — Рина, что это за шутки в моем доме? Валидолу!
— Галя, перестань, — попросила Тракторина. — Твой юмор усадит Степана Панасовича в каталку для паралитиков.
— Мои дорогие родные и друзья, я не шучу! — воскликнула Галя и нервно рассмеялась.
— Как же ты вышла замуж, Галя, — поинтересовался Эвергрин и в отличие от хозяина дома побледнел, как мелованная бумага. — Когда? Это серьезно?
— Вполне серьезно, Игорь.
— Что же вы делаете?
— Что я с мужем делаю? Очень просто. Мы с мужем …
И Галя закончила фразу столь грубым непечатным глаголом, что все повскакали из-за стола. Так это откровенное признание не шло к девочке в голубом сарафанчике.
— Ах ты, поганка! — Степан Панасович закричал и замахнулся, намериваясь дать дочери пощечину. Эвергрин успел перехватить его ладонь, обнял и оттащил Товстогого от стола.
— Рина, подай отцу браунинг, он хочет меня укокошить! — выкрикнула
Галя. — Оставьте все меня в покое! Утку свою доедайте, остывает! Сытые, веселые, все начальники! Да ещё и ордена нацепили! Ненавижу!
И она убежала в свою комнату, упала на кровать и разрыдалась. Отец хотел броситься вслед за ней, вломиться и устроить показательную порку. Эвергрин заступил ему дорогу, сказав:
— Уймись, Степан! Может быть, твоя дочь пошутила. Жестокая шутка, грубая. Я ведь её потряс своим предложением. И ты, Ринчик, не ходи к ней. Пусть поплачет. Это не она плачет, не Галина Товстоногая. Это в ней детство плачет. Не хочет уходить из тела повзрослевшего человека. Я её хорошо понимаю, твою дочь, Степан. Я чувствую её всеми струнками моей души.
— Она не смеет так выражаться в моем доме! — ярился Товстоногий, вырываясь из железных рук Эвергрина. — Пусти, я её выпорю! Всем легче станет. Такие словечки знает! Рина, кто её научил? Даже я никогда не позволял себе материться при детях, при старших.
— Мало ли чему можно научиться на улицах советских городов, Степан! — примирительно сказал Эвергрин. — И словам, и делам. Мне больнее, чем вам, друзья. Вы стерпите, очухаетесь, а я буду страдать. Она стала Стасей! Степан, извини меня, но твоя дочь превратилась в свою мать. Ты любил Стасю и потерял её. Я полюбил Галю. И Галя, похоже, меня уже разлюбила, ещё не успев даже понять и оценить мои чувства. Судьба сквитала нас с тобой, Степан. Но надо побороться за счастье. Не мешай нам!
— Ты разберись, товарищ Зализняк, кто и когда посмел! — Свирепо глянул Товстоногий на Тракторину. — Отпусти меня, Игорь, я совершенно успокоился.
— Догадаться не так уж трудно, товарищ майор госбезопасности, — вытянувшись в струнку, отрапортовала Тракторина. — Мне он тоже приглянулся. Высокий брюнет, скромный, образованный, политически грамотный. И добре писни спивае… Уверена, не от него нахватала таких словечек наша Июлька.
— Не может быть! — загрохотал Товстоногий. — Сопляк! Учителишко! Посмел моей дочери коснуться? Я потребую медицинскую экспертизу! И он — труп. Затопчу!
— Остынь, Степан, — сказал Эвергрин. — Не унижай ни себя, ни, тем более, дочь этой ерундой. Галя взрослая совсем. Она и в прошлом-то году в Крыму могла сто очков дать вперед любой бьюте, то есть очаровашке, если по русски-то, и выиграла бы пари. Твоя дочь, Степан, красавица! Мы должны с этим свыкнуться. Рядом с красавицей всегда ухажеры и воздыхатели, пажи и кавалеры, короли, валеты, джокеры. Где этот парень? Приведи его завтра ко мне. Мы побеседуем. Может быть, ничего серьезного пока не случилось. А если и случилось все, то это не серьезно. Я даже за Галю рад. Она набирается жизненного опыта, начинает ценить мужчин не только за те подарочки, которые поклонники могут ей предложить.
— Заткнись, Игорь! — взвыл Товстоногий. — Не доводи до греха, иезуит ты хренов. Лучше я из дома уйду, утоплюсь. Где он живет, Рина? Уж я о нем и думать забыл. В спину органам финку вогнал, негодяй! Хуже Троцкого, хуже Ежова. Я с ним сквитаюсь!
— Товарищ Зализняк, — сказал Эвергрин, — все-таки придется тебе подать браунинг. Степан Панасович застрелит меня, свою дочь, тебя, как свидетеля, пойдет и пристрелит этого учителя… Сам застрелится. Хорошо! Патронов-то хватит, Стёпка?
— Давай, Игорь, водки выпьем! — обреченно сказал Товстоногий. — Товарищ Зализняк, подай нам стаканы! И с Риной ты тоже на «ты»? Ах, Игорек, когда успел?
Товстоногий и Эвергрин осушили по граненому стакану водки, и Степан Панасович, отдышавшись, жалобно позвал, платком утирая покрасневшие веки:
— Галю! Доню! Выйди к нам. Я уже не сержусь! Галю, и ты не злись на нас, дурней. Мне твои слезинки хуже острого финского ножа, который у меня между лопаток торчит. Приди сюда, глянь. Я умираю, а ты не плачь, доню. Иди, я тебя перед смертью приголублю, как в детстве, когда ты «неуд» из школы принесешь. Помнишь? Я наору, потом мы вместе с тобой поплачем. А на другой день, глядь, у тебя в дневнике уже и «отл». Ой, беда-беда. Где он живет? Товарищ Зализняк, немедленно за ним усиленный наряд. Из-под земли его и — сюда без разговоров. Будем кончать с этими капризами детства. Я этот разврат в Белгороде вырублю под корень.
— Слушаюсь, товарищ майор госбезопасности, — брякнула Тракторина и отправилась в кабинет хозяина названивать по телефону в управление.
Эвергрин подошел к двери в комнату Галины, оперся локтем и лбом о косяк, сказал:
— Галя, ты не отвечай. Я знаю, ты не спишь, все слышишь, переживаешь, плачешь. А как сегодня нам всем уснуть? Это хорошо, что все открылось. Камень с сердца — ангел в небе. Может быть, тебе даже немного совестно, что ты обидела отца? На меня ты уж и внимания не обращай. Я мягкий, потому что меня мяли много! Так, кажется, в одной русской пьесе объясняет герой свое терпение и всепрощение. Я на своей службе такого насмотрелся, что поразить меня уже невозможно. Но ты меня удивила. Не хочешь с нами общаться, не общайся. Мы водку с твоим отцом допьем и уточкой таки закусим. Не надейся, что твое признание отбило у меня аппетит. И юношу твоего, который уже муж, и с которым вы… хм-хм. Не обидим мы твоего юношу. Если он окажется японским диверсантом, то не взыщи, воздадим ему по полной. Если же он только влюбился в тебя и голову потерял, то это не его вина, это его беда. На самом-то деле я во всем виноват, слышишь, Галина? Моя вина! Я ж тебе книжки с английского переводил о том, как девушки влюбляются в сверстников и во взрослых мужчин. Черт меня попутал. Уж лучше бы мы с тобой и не целовались совсем. Мне бы не было теперь так горько. Но и ты поставь себя на мое место: я тоже от тебя голову потерял. Для мужчины ты, Галочка, — смерть! Даже сладкая смерть — это кончина… Ты не только генерала НКВД, но и комиссара госбезопасности с пути собьешь. Даже сам товарищ Берия, когда увидел твою фотографию у меня на рабочем столе, заинтересовался… Берия мне позавидовал!
— Где ты взял мою фотографию, Игорь? — откликнулась Галя из темной комнаты. — Я тебе её не дарила! Верни мне или порви!
— Ты забыла, как нас в Ялте фотографировал на пляже один местный частник? У тебя такая тоже в альбоме, я надеюсь. Если ты её не порвала. Я тебе эту фотографию верну, ты права. Привезу из Москвы. Хотя бы чай попей с нами. Я московских пирожных привез очень вкусных. На аэроплане же путешествую. Пирожные в дороге не испортятся. Попьем чайку, расстанемся друзьями, будем думать, как дальше жить. Хочешь … хм-хм с юношей? Выходи за него замуж. В Советском Союзе в этом деле тебя никто не приневолит. Люби, на кого сердце укажет. Только у меня есть предположение, что через год вы поссоритесь. Он не сможет тебе дать ту жизнь, к которой ты привыкла, Галя. Тогда ты вспомнишь обо мне. Ты люба мне даже с ребенком от другого мужчины. Не надо! Я плюю через левое плечо. Но ведь у замужней женщины и дети появляются. И это естественно. И вообще, если уж рассматривать нашу ситуацию философски, нынешний скандал — мелкие искорки бытия. Страна строит социализм, дело вообще небывалое в истории человечества, и вдруг мы будем страдать и мучить друг друга из-за того, что <…>.
Мне это противно знать, но переживу, если тебе романтическое приключение доставило, как ты говоришь, новое счастье. Тебе какой чай заварить, Галя?
— Пусть Рина мне зеленый чай нальет. Уйдите с отцом в его кабинет. Не хочу, чтобы вы надо мной посмеялись, над зареванной. Я умоюсь.
— Ну, ты — Песталоцци, Игорь! — еле слышно похвалил Эвергрина Товстоногий. — Ты какой-то Ян Коменский, Ушинский, Макаренко в одном флаконе. Укротил строптивую!
Мужчины удалились в кабинет, не забыв взять с собой недопитую бутылку водки и стаканы, а также булку и баночку с черной икрой.
— Твоя дочь будет моей женой, — шепнул Товстоногому Эвергрин. — Я сказал!