Белгородская рапсодия. 26.
Глава 12. Тевтонский меч. Окончание.
Звонили из штаба полка. Передали приказ разворачивать орудия к городу, поскольку немецкие танки, смяв редкие пехотные охранения, зашли на улицы Полтавы с тыла. Пойди немцы честно с фронта, противотанкисты истребили бы их всех. А теперь ситуация изменилась не в пользу друзей и сослуживцев Федора, заждавшихся неприятеля в хорошо укрепленных окопах. Очень коварный враг. Очень нестойкие соседи, бегущие от танков и не извещающие об этом товарища Сталина.
— Товарищ капитан! Владилен Николаевич! Тревога! — Начал будить Федор комбата. — Беда такая, что трудно представить. Немцы в тылу!
— Как в тылу? — проснулся и вскочил на ноги капитан Непомнящий. — Кто сообщил?
— Только что из штаба приказали нам сворачиваться тут и встречать танки там… Танки уже на улицах города, — объяснил Федор. — Я приказал бойцам разбудить всех командиров орудий, подвести лошадей из укрытия. Уже грузят ящики со снарядами.
— Это очень плохо, товарищ лейтенант! — нахмурился комбат. — Даже умыться я не успел. Где моя фуражка? Это все из-за отсутствия авиаразведки. Где наши самолеты? Почему проморгали немцев в тылу?
— Нам ещё сильно повезло, товарищ капитан, — заметил Федор. — Что и у немцев авиация где-то в другом месте задействована. Нас-то могли и побомбить, а не стали!
— Немцы рациональны, Федор Иванович, — объяснил капитан. — Наша батарея не представляет для них опасности, так они считают. Зачем бомбить, тратить авиационный бензин и боеприпасы? Ещё две-три минуты и танки с крестами похлопают нас по ж..ам своими гусеницами. Немедленно выкатывайте орудия на прямую наводку. Мы им покажем, что есть ещё у нас порох в пороховницах. Бойцы, выкатывайте пушки самостоятельно! Они легкие. Не ждите лошадей.
«Легкие» пушечки, однако же, не желали слушаться свою прислугу. Все же весили они более четырехсот килограммов. Заспанный расчет младшего лейтенанта Басинзона упирался в щиток и станины, но колеса увязли в песке. Да ещё и подъем на горку предстоял нешуточный.
— Бойцы, поднажмите! — суетился вокруг солдат Йоська. — Я вас очень прошу! Пожалуйста! Ребятки! Иначе все пропадем не за понюх табачку! Тяните, толкайте! За сошник хватайте, за станину!
Четверо бойцов, составлявших вместе с командиром расчет орудия, навалились, но не особо напрягались. Ещё до конца не проснулись. Йоське в расчет достались все ушлые солдатики, люди взрослые, беспартийные колхозники, любители подымить крепкой махоркой, обсудить коленки санитарочек из ближайшего медпункта. Они не принимали своего молоденького командира всерьез. Да ещё и носатенького, сиплого и немного картавого.
Пушка артачилась до тех пор, пока с горы не спустился старшина Еремеев, исполнявший обязанности своеобразного завхоза батареи. Другие орудия их расчеты уже катили между домов по хорошо утрамбованным грунтовым улицам пригорода обезлюдевшей Полтавы, и Йоська запросто мог угодить в список дезертиров.
Старшина Еремеев грозно обвел глазами расчет заупрямившейся пушечки, зловеще усмехнулся и сказал несколько слов, почти не разжимая желтых зубов. Волшебных слов, которые не принято приводить в книжках. И свершилось чудо. Пушка сама вылезла из окопа и вскарабкалась на холм. Солдаты едва поспевали за ней. Так казалось со стороны.
— Не освоил ты командирский лексикон, товарищ младший лейтенант, — с сожалением покачал головой старшина Еремеев. Он презрительно сверху вниз взглянул на оторопевшего Йоську и удалился.
Первый танк Федор увидел совсем близко. Раздался рык мотора, и тут же бронированная машина неуклюже вырулила и снесла угол белой мазанки. «Здравствуй, чугунный молот Тора! Хотя я и не желаю тебе здравствовать», — подумал Федор. Он, оттеснив наводчика, сам подвернул ствол орудия, отпрянул от окуляра и дернул за шнур. Оглушенный визгом выплюнувшей снаряд пушки, Федор не услышал, как с треском впился снаряд в броню танковой башни. Зато он увидел, что раскрылись лючки в задней части корпуса, и из них выкарабкались уцелевшие два танкиста в черных комбинезонах.
— Бей их! — крикнул кто-то из орудийной прислуги. Бойцы вскинули винтовки, но немцы уже спрятались за стеной разрушенного дома.
Это был легкий танк. Его могли поразить снаряды из устаревшего орудия, которым командовал Федор. Если бы у артиллеристов были крылья, то они, невысоко взлетев над Полтавой, увидели бы, что по улицам города движутся вереницы танков и бронетранспортеров. Этим серо-зеленым потокам никто не препятствует. И некоторые ручейки, услышали выстрел из пушки Федора и повернули по улочкам и переулкам в его сторону. Крыльев у артиллеристов не было. Они ещё не догадывались, что настоящий молот Тора пока не занесен над ними. По-настоящему грозный Тор ударит по товарищам Федора, да и по нему тоже, лишь в конце сентября. А пока лишь тевтонский меч судьба нацелила на красноармейцев, вступивших в неравный бой с озверевшей и обнаглевшей от безнаказанности фашистской ордой.
Несколько немецких мотоциклистов вырулили в дальнем конце улицы. Эти захватчики, казалось, торопились на пляж. Рукава гимнастерок закатаны до локтя, пилотки заткнуты под погоны, прямые светлые волосы ерошит ветерок. На лицах улыбки. В зубах песня. Но в руках черные пистолеты-пулеметы. Мотоциклисты, возможно, это были разведчики, дали очередь в сторону Романовского расчета. Защелкали пули по щитку. Те бойцы, кто не успел скрыться за стальным прикрытием пушки, упали, кровь проступила на их гимнастерках.
Пушка была заряжена бронебойным. Федор выстрелил, крикнул назад, чтобы подносили фугасные и картечь. Снаряд не попал в мотоцикл, прошил стену дома в дальнем конце улицы. Фашисты испугались и залегли.
«Нет рядом пехоты! — с досадой подумал Федор. — Снарядами их не достать, а гранатку бы кинуть из-за хаты. В самый раз бы им хватило!»
Заряжающий раздобыл где-то снаряд с картечью. Федор приказал наводчику опустить ствол как можно ниже и пальнуть в трещащих из автоматов мотоциклистов. Снаряд рванул, один мотоцикл разлетелся, колесо покатилось по дороге. Разведчики бросили уцелевшие мотоциклы и, поддерживая раненных товарищей, скрылись между домами.
— Ты что это тут праздничный салют устраиваешь, Романов? — К ним подбежал лейтенант Дубинин. — Оглохли все? Пора удочки сматывать! Уж все пушки к лошадным двуколкам пристегнуты. Один ты тут прохлаждаешься. Гляжу, и потери несешь! Раненых надо в медсанбат, а пока на телеги.
— Что стряслось? — недовольно покосился на Дубинина Федор. — Мы одержали уже две победы. Танк подбили, мотоциклистов разогнали…
— Кой черт, разогнали! — Дубинин схватил Федора за рукав. — Отступают все, бегут! Ты ж не знаешь ничего. Клейст в Полтаве! Танки уже ругудят в соседнем квартале!
— Ну, Клейст, ну, танки! — недоумевал Федор. — А у нас полно бронебойных. И позиция неплохая. Как только выползет танк, мы его и прижжем!
— Приказано отходить на север, товарищ лейтенант! — закричал на ухо Федору Дубинин. — Ты контужен, что ли? Только что в штаб полка поступила информация из Киева. Передали по радио, потому что все провода уже разорваны. Немцы окружили нас! Артиллерию перебрасывают для прорыва основных сил из Киева.
— Как это окружили? — удивился Федор. — Товарищ Сталин не мог этого допустить. Подтянут резервы и прорвут кольцо. Мать же городов русских! А мать мы должны защищать до последней капли крови.
— В том-то и дело, Федя, — лейтенант Дубинин понизил голос. — Я думаю, что никаких резервов у товарища Сталина уже не осталось. Погибаем, дружище. Но я тебе этого не говорил!
Догадки Федора о помощи с «большой земли» были, в общем-то, верными. Артиллеристы под Полтавой, разумеется, не могли знать, что в это время на севере приказано было всем оставшимся силам бить во фланги немцам.
Брянский фронт ударил в тыл Гудериану, но советские пехотинцы не догнали его танки, которые уже переправились через реку Десну. Подходящие с востока советские дивизии разбивались о стальную стену немецкой обороны, безнаказанно уничтожались с воздуха бомбардировщиками люфтваффе.
Но и Дубинин был по-своему прав. Потери Красной армии летом 1941 года были колоссальны. Об этом тогда не писали в газетах. А словам Геббельса никто в мире не верил. Хотя именно в эти дни он вещал правду, и сам рейхсминистр народного просвещения и пропаганды Германии никак не мог в нее поверить.
Сухая статистика свидетельствует, что кадровая Красная армия в 1941 году не была истреблена, она сдалась вермахту в плен. Советские потери в этот начальный период войны составили около трех с половиной миллионов пленными, а вся кадровая армия СССР на июнь 1941 года составляла пять с половиной миллионов человек. Из них три четверти стояли в западных военных округах. Не в глубоком тылу, как требовали правила оборонительной доктрины, а на самом острие возможного главного удара по гитлеровскому рейху.
Не вдаваясь в конкретные характеристики побоища, устроенного сравнительно небольшим и скромно вооружённым, но образцово организованным вермахтом сталинской бронированной армаде, напомним читателям лишь, что по всем родам войск Красная армия на Западном направлении превосходила немцев количественно и качественно. И в числе и мощности танков, и по количеству самолетов, прежде всего, дальних и фронтовых бомбардировщиков, по числу орудий и минометов, по запасам боеприпасов и медикаментов. Только по количеству пехотинцев вермахт на отдельных, главных направлениях обогнал советские вооруженные силы.
Управление по борьбе с бандитизмом НКВД СССР сообщало в Кремль, что за первые полгода войны подразделениями НКВД было задержано 711 тысяч дезертиров из Красной армии или тех, кто был похож на дезертиров, слонялся без дела, выходя из окружения. Схвачено 72 тысячи уклонистов от военной службы. А сколько таковых "забыто" на стремительно оставляемых красноармейцами территориях? Народ, призванный в армию из колхозного бесправия, нищеты и убожества, действительно, не хотел, не был готов сражаться. Требовались какие-то совершенно новые и сильные меры для восстановления дисциплины и уважения к командирам в армейских рядах.
* * *
Старший майор госбезопасности Игорь Эвергрин в начале сентября был удостоен высокой чести присутствовать на совещании в Кремле. Сталин был мрачен, трубка его не дымила. Берия намекнул Эвергрину, что вождя опечалило известие о блокировании Ленинграда с юга и запада немцами, с севера и востока финнами. И особенно раздосадовала кремлевского усача необходимость вновь обратиться к заносчивому генералу Жукову, послать его в Ленинград заменить храброго, но, похоже, впавшего в старческое слабоумие, маршала Клима Ворошилова. Только что Сталин обматерил Жукова за план отступления из Киева, а Жуков посмел сверкать на вождя глазами. Сталин такое не прощает никому. Может, и через пять лет он припомнит этому генералу, что значит перечить вождю мирового пролетариата.
Все неудачи на фронтах Сталин возлагал на совесть предателей и трусов среди командования. Народ Сталин не обвинял в поражении, хотя вождь не мог не понимать, что обмундированные колхозники без особых колебаний перейдут на сторону потенциального победителя.
Берия доложил Сталину, что его доверенное лицо на фронте, старший майор Эвергрин, инспектировал тылы Западного фронта, бегство войск которого продолжалось и после расстрела генерала Павлова, командовавшего особым Западным военным округом накануне войны.
— Много дезертиров изловили? — обратился Сталин к Эвергрину. — Отвечайте откровенно. Здесь мы должны обойтись без намеков или приукрашивания сложной обстановки.
— Много, товарищ Сталин, — тихо ответил Эвергрин.
— К себе в деревню шли или в тылу сидели? — уточнил Сталин.
— Я встречал две категории дезертиров. Одна – бежала в деревню, потом оттуда письма писала. Я считаю, что здесь местные органы плохо боролись. Вторые – бежали не дальше обоза, землянок, до кухни. Когда таких несколько человек расстреляли, перевелись. Но к немцам стали просачиваться. Сидят в землянке три-пять человек, к обеду выходят на дорогу. Видят: идёт кухня. Возьмут обед и опять в землянку. Когда я вызвал заградительный отряд НКВД, удалось, хотя бы временно, навести порядок в тылу. До этого с тылом было тяжёлое положение. Вот был такой случай в 143-м полку. В течение дня полк вёл бой, а к вечеру в этом полку оказалось сто пять человек самострелов. Это только в одном полку сто пять самострелов. А взять полосу фронта, так бинтов для самострелов не напасешься! Никто не хочет воевать. Я это о рядовых. Прост народ, не обучен, к дисциплине не привык.
— В левую руку стреляют? — поинтересовался Сталин.
— Стреляют или в левую руку, или в палец, или в мякоть ноги, и ни один себя не изувечит.
— Дураков нет, — горько усмехнулся Сталин. — И что предлагают нам специалисты? Что вы можете предложить, товарищ Эвергрин? Наверное, вы уже обсудили эту проблему с Берией? А, Лаврентий?
— Пусть Эвергрин доложит, — разрешил Берия.
— Мы предлагаем ввести децимацию, — сказал Эвергрин после некоторого замешательства. — Среди беглецов расстреливать каждого десятого. Разбираться с окруженцами и пораженцами. Надо разбираться… Кого-то следует в штрафбат, кого-то в тыл на переформирование. Но, прежде всего, расстреливать трусов. Децимация очень помогала укрепить дисциплину и поднять боевой дух среди римских легионеров. А мы чем хуже?
— Правильно, товарищи! — согласился Сталин и закурил трубку, что свидетельствовало о приливе благодушия в океане угрюмого настроения вождя. — Но только не всех подряд расстреливайте! Ведь и командиры, бывает, трусят, даже коммунисты. Павлова расстреляли, Коробкова, Локтионова, Штерна. Кто следующий? Полковой комиссар Залман Шейнкин, бывший начальник белорусского Военторга, смылся в тыл в первый же день войны. Едва разыскали этого дезертира. Минск про…ли, Вильнюс, Таллин. Мне Поскребышев доложил: обоср…сь коммунисты, драпают. Не везде в горкомах успели даже шифры уничтожить. Как такое терпеть? И все же, товарищи, Ленин всегда учил нас бережно относиться к людям, особенно к красноармейцам. Солдаты не виноваты в том, что у них командир трус. Товарищ Шапошников, подготовьте совершенно секретный приказ. Попробуем в сентябре и октябре эту суровую меру, испытаем и поглядим, как исправится положение на фронтах. И ещё, товарищи, нельзя забывать о родственниках паникеров и дезертиров, живущих в далеком тылу. Ты меня понял, Лаврентий?
Берия согласно кивнул и поправил свои круглые очки.