Белгородская рапсодия. 29.
Глава 14. Чужая фамилия
Всех окруженцев поместили в просторное и зловонное здание. Возможно, до войны тут держали лошадей или коров. Разломали ясли и установили по периметру нары из не струганных досок. Пол земляной, стекла в окнах разбиты, но снаружи новенькие стальные решетки. Выходивших из окружения было много, хоть и не так много, как попавших в плен, и всех отправляли в «карантинные» зоны.
Конвоиры в фуражках с синими околышами подробно записали сведения о вышедших из Киевского «котла», составили списки. В «свинарнике», где очутились Федор, Йоська, водитель Сортавалов, старшина Еремеев, жили ещё около ста человек, подлежащих «проверке». Никто из них не знал, что каждый десятый из вышедших к своим будет расстрелян в назидание прочим, поскольку трусы не умирают в бою, как герои, а удирают в тыл. Трусам не место в советской стране. И вот они все тут: паникеры, пораженцы, шкурники, мародеры, самострелы, дезертиры. Могут среди них затесаться шпионы и диверсанты. Оттого и проверяют.
Однажды утром всех построили в три шеренги, и офицер с землистым лицом пациента, страдающего от хронического гепатита, пересчитал их, приказал выйти десятым, двадцатым, тридцатым, записал фамилии. Федор оказался двадцатым, Йоська двадцать первым. Федора отметили в списке. Йоську — нет.
Ближе к вечеру Федора отвели в штаб, там он увидел военного, внешность которого показалась Федору знакомой.
— Почему вас, товарищ лейтенант, не направили в медсанбат? — спросил военный с двумя ромбами в петлице. Очень высокий чин.
— Проверяют, — с усилием выдавил из себя Федор. Постоянная боль в лице, шее и правом плече, обгоревших в залитом огнем окопе под Лохвицами, измучила парня. Бил озноб, лихорадило. Ему уже не хотелось жить. Смерть прекратила бы его страдания. Но оружие у всех проверяемых отобрали.
— Ну и морда, должно быть у тебя под бинтами! Родная мать не узнает, — серьезным тоном сказал военный. Он не шутил. Не смеялся. Говорил с прибалтийским акцентом. Страшная мысль мелькнула в мозгу Федора. Нет, этого не может быть.
— Ваше имя-отчество, лейтенант?
Они остались один на один в штабной землянке. У входа стоял часовой с ППШ. Рядом с ним в накинутой на плечи шинели покуривал чекист невысокого ранга. Порученец.
— Меня зовут Федор Иванович Романов, товарищ старший майор Эвергрин, — ответил Федор.
— Мы прежде не были знакомы. Ты Галю Товстоногую натаскивал по русскому? Значит, Галя тебе обо мне рассказала?
— Так точно, гражданин старший майор госбезопасности.
— Уж сразу и «гражданин» — Эвергрин болезненно улыбнулся. — Ты же не подследственный.
— Где сейчас Галина?
— Не подследственный, но и не получивший право задавать мне вопросы, — посерьезнев, окоротил Федора Эвергрин. — Где Галя, не имеет значения. Она жива, учится в хорошем вузе. В полной безопасности. Важно другое. Я хочу взять её в жены. А она упрямится, капризничает, отказывается. Никак не забудет свою школьную любовь, первую любовь. Догадываешься, какого принца она ожидает?
— Я тоже люблю Галю, — сказал Федор. — Это не преступление.
— Слушай, Федя, будь другом, отойди на два шага. Ты ведь хорошо слышишь, поймешь, хоть я начну сейчас говорить тихо. Но от тебя так смердит гноем, что у меня голова кружится и рвота подступает. Я бросаю курить. Галя не выносит табачного дыма.
Федор отодвинулся от своего главного в жизни недруга.
— Наверное, тебе Галя многое о нас с ней порассказала. О парке Чаир проболталась?
Федор утвердительно кивнул головой.
— И ты меня ненавидишь, Федя?
— Дурацкий вопрос, генерал, — обозлился Федор. — Да, я вас ненавижу, Игорь Джоржевич.
— Ты, Федя, спал с Галей?
Федор промолчал, уставясь в пол.
— Она не выйдет за меня замуж, пока ты жив, Федя, — сурово произнес Эвергрин. — Ты должен умереть, соперник.
— Об этом нетрудно догадаться и ждать недолго, — пробормотал Федор. — Скоро моя голова отгниет.
— Нет, не так, дружище! Ты попал в расстрельный список. Всех окруженцев мы должны подвергнуть децимации. Завтра утром зачитают приказ и каждого десятого расстреляют…
— Какие же вы сволочи!
— Кто это «вы»?
— Такие, как ты, генерал! Люди терпели лишения, пробивались к своим, чтобы с новыми силами и с новым оружием бить фашистов, а их к «стене»? Привет!
— Есть указание правительства. Что нам тут обсуждать? Завтра Федор Романов умрет. На родину или по месту жительства отправят похоронное извещение. Галя об этом узнает, поплачет и станет моей женой.
— Не любит тебя Галя и никогда не полюбит. Вот ты и бесишься, товарищ американец. Убей меня три раза, а из Галиного сердца тебе меня не выцарапать.
— Сердце девичье податливо, но память первой любви сильна! Я согласен с тобой, Федор. И я решил не убивать тебя. — Эвергрин сделал многозначительную паузу. — Федор Романов умрет, а ты — нет.
— А я думал, что это у меня с головой беда, — удивился Федор. — Оказывается, вы, товарищ генерал, ещё сильнее свихнулись!
— Прошу, Федя, ответь, — Эвергрин ещё больше понизил голос, — сможет ли Галя любить меня, если будет считать (а вдруг и дознается!) твоим, Федя, убийцей?
Федор отрицательно помотал головой.
— А твоего, Федя, спасителя Галя сможет если не полюбить, то хотя бы зауважать?
— Глубоко вы запустили свой невод, товарищ генерал! Шахматная многоходовочка. Мне предоставлена роль пешки, которая в эндшпиле превращается в ферзя?
— Выбирай: смерть или жизнь, но с Галей тебе лучше впредь не встречаться. Хотя, можешь и встретиться с Галиной, если с войны вернешься. Она уже станет моей женой. Но я ревновать её не буду никогда. Мужу своему, даже не слишком любимому, Галя не изменит. Гордая. Если уцелеешь на фронте, встретимся после войны. Но признайся Гале тогда, кто тебя спас. Только это слово мне дай. Больше я от тебя, Федя, ничего не требую. Сам все поймешь. Это счастье для меня и для тебя, да и для Галины тоже, что наши фронтовые стежки-дорожки сплелись в неразрывный узел.
— Я представить себе не могу, какую игру вы затеяли? Человек всегда выбирает жизнь. Зачем вы спрашиваете об это меня?
— Значит, согласен на мои условия? И учти, что я совершаю серьезный служебный проступок. Откроется наше озорство, то и мне, и Гале плохо будет. Ты же догадываешься, как поступают с членами семей предателей родины. А то, что я сейчас делаю, можно квалифицировать как предательство. Странно, но мы с Галей оказываемся в твоих руках, Федя.
— Ничего не понимаю!
— Сейчас я дам тебе бумаги другого артиллериста. Он погиб. Он моложе тебя на два года. Родился в деревне под Валуйками, твой земляк фактически. Зовут его Федор Иванович Ромов. Стоит ли жизнь двух букв в фамилии?
— Вы, генерал, хотите сделать из меня подобие графа Монтекристо?
— А кому ты захочешь мстить, Федя? Тебе мстить некому. И даже я, твой злейший враг, становлюсь твоим благодетелем.
— Меня многие знают. Откроется, что я выдаю себя за другого. Подозрительно.
— Тех, кто тебя знает, мы ликвидируем. В нашем с тобой романе они уже лишние персоны. Война! Кто знает, сколько ещё советских людей погибнет? С бумагами Ромова тебя сейчас отвезут на станцию и посадят в санитарный поезд. Поправишься, и тебе врачи оформят хорошие документы. Часть, где служил Ромов, почти вся истреблена. Остатки переброшены на Волхов. Тебя после госпиталя, я дал указание, направят дослуживать в Ростов-на-Дону. Это самое безопасное направление. Через год или два война закончится. Уезжай куда-нибудь подальше после войны. Или наоборот, будь под моим присмотром. Галя обрадуется, что ты воскрес, я так думаю. А в родных краях с тобой после такого сильного ожога тоже никто из друзей детства не поздоровается.
— Вы сумасшедший, Эвергрин! — сказал Федор. — Давайте военный билет этого Ромова. Фотографии в нем, как положено, нет.
Эвергрин передал Федору тонкую пачку бумаг. Велел прочитать и запомнить, пока доедут до врачей.
— Вам придется кого-то убить вместо меня, генерал? — обеспокоился Федор. — В расстрельном списке, мне кажется, двенадцать человек?
— Не волнуйся об этом, Федор, — успокоил его Эвергрин. — Возьмем твоего соседа, этого Басинзона, например. Придется расстрелять ещё и старшину Еремеева. Эти люди хорошо тебя знают. А прочие, не вспомнят при встрече. Только не пой впредь свою рапсодию. О-кей?
— Басинзон — мой друг. Я ему жизнью обязан. Не смейте! — возмутился Федор.
— Немецким танкам ты тоже будешь блеять: «Не смейте убивать моих друзей»? — передразнил Федора генерал. — Хотя, окажись мы в Штатах, меня, конечно, обвинили бы в антисемитизме. Извиняет меня лишь то, что хотя бы этот Еремеев, конечно, никакого отношения к мировому еврейству не имеет!
Федор окаменел. С подобным цинизмом он ещё в жизни не сталкивался. Эвергрин вызвал офицера-порученца, велел ему отвезти раненого на станцию, где должен проходить санитарный поезд, и сдать врачам по мандату органов госбезопасности.
Утром зачитали приказ о децимации. Двенадцать человек из их барака повели на расстрел. «Я стоял двадцать первым, сволочи!» — крикнул Йоська, когда его подвели к приспособленному для братской могилы овражку. Старшина Еремеев и другие приговоренные не сказали ничего.
Продолжение романа.