Белгородская рапсодия. 3.
Глава 1. Репетитор.
Так, в десятом классе школьники узнали, что Шурка после комсомольского собрания целовался с учительницей немецкого языка, молодой, миниатюрной и стеснительной, но со столь заметно оттопыренными ушами, что Элеонору Антоновну пятиклассники, только начинавшие изучать язык, прозвали красиво и нежно Элефантой (Elefant — (нем.) слон). Синхронно выяснилось, что и с Надей Эрдман из девятого класса, чернявой девочкой с такими большими зубами, что сверстники её прозвали Пфердман (Pferd — (нем.) лошадь), Шурка тоже постоянно и «уже давно» целуется, и лошадиные зубы девчонки получать удовольствие им совершенно не мешают. Потом Шурка неожиданно получил несколько пятерок по немецкому, что благоприятно сказалось на его шансах поступить на романо-германскую филологию в Белгородский учительский институт. Девочки стали перешептываться, и Федя Романов как-то раз заметил, что Надя Эрдман плачет, возвращаясь из школы домой. Шурка носил ей портфель, а тут вдруг перестал. Непонятно почему? Зубы у этой Эрдман-Пфердман не выросли же ещё чудовищнее!
Учительский институт в Белгороде основал Александр Освободитель. Империя вставала с колен после оплеухи, отвешенной в Крыму ей передовыми государствами Европы, расправляла плечи, сбросив двухвековые оковы крепостничества, и стране потребовались образованные люди в огромных количествах: инженеры и стряпчие, землемеры и лекари. А без учителей этого добиться невозможно. Кто будет учить подрастающее поколение в гимназиях, реальных училищах? Церковно-приходские школы уже не справлялись с запросами настоящего и будущего России. И царь приказал открыть учительские институты в крупных городах европейской и сибирской частей России. Белгородские студенты из местечковой фанаберии называли свой вуз «университетом». В самом деле, в нем были кафедры точных наук, химии, истории, филологии, географии, много других направлений. Но не только наука или получение документов, дающих право работать в школе или редакции газеты, быть переводчиком или научным работником, волновали умы студентов. Девушки, особенно из поселков, соображали, как бы выйти замуж за городского да из богатой семьи. Парни занимались спортом, искусствами, изучали женское тело с помощью подруг несерьезного поведения.
Шурка однажды за кружечкой пива позавидовал Феде:
— Кабы я жил в отдельной квартире, то юбки занимали бы очередь на лестнице!
— Так ты же, Тарзан, в отдельном домишке живешь, — возразил Федя. — Чем плохо? У тебя своя комната, и сарай в наличии… Да ещё и чердачок с раскладушечкой…
— А чем же хорошо? — язвительно перебил и передразнил товарища Шурка. — Две бабки в наличии. Мать с отцом с работы припрутся злые. Да меньшая сестрица шпионит за каждым моим чихом и предкам докладывает по пятницам. Ферштеен зи мих? (Ты меня понял? (нем.)). Никакой личной жизни!
— Зато общественная жизнь расцветает, — засмеялся Федя. — Для советского студента общественное прежде личного!
— Да ладно! — не согласился Шурка. — Я как вижу стройные икры какой-нибудь молодой общественницы, так у меня все внутри и снаружи организма напрягается. Я ведь большой уже мальчик! Как это можно не понять? И ты ведь тоже не урод, Федор. Ну-ка, колись, с кем ты уже пробовал? Неужели нет? Придется мне взять над тобой комсомольское шефство, помочь товарищу разувериться в бабушкиной сказке, что детей аисты приносят с капустных грядок.
— Ну, так, а что же ты не женишься, Тарзан? — остановил поток шуток приятеля Федор. — У тебя есть замечательная невеста. Я видел давеча, как на нашей улице ты повстречал Элеонору Элефанту. Раскланялся, как джентльмен. Она покраснела. Любит тебя. Так чего же тебе ещё надо, Казанова Мценского уезда?
— Зачем болтаешь пустое, Федя, — вздохнул Шурик. — Невеста должна быть моложе. Жена обязана приносить мужу пользу. Семья — дело серьезное. А с Элефантой мы только целовались. И теперь я стал разборчивым, её костлявые коленки вряд ли меня заинтересуют! Заметь, она так и не вышла замуж. А ведь ей далеко за двадцать!
— Ну, конечно, тебе пловчихи по сердцу, — согласно кивнул Федор. — Уж у них коленки гладенькие. А икры крепенькие! Лорелеи (Lorelei — (нем.) в поэзии Клеменса Брентано и Генриха Гейне речная нимфа, заманивающая своим пением рыбаков и топящая их в глубинах Рейна.) …
И Федор причмокнул губами.
— Заткнись, садист! — взмолился Шурик и раскатисто захохотал во все горло. — Кроме того, мы слишком молоды с тобой, брат Сократ, чтобы о женитьбе задумываться. Давай ловить миг удачи, пока сердце пышет жаром, а вокруг столько неизведанных тайн и наслаждений.
Федя учился в университете вместе с Шуркой. Сократом Федю прозвали за высокий лоб и рассудительность. Он со школьных дней привык к разглагольствованиям Тарзана о любовных победах. И другие студенты тоже за пять лет притерпелись. Студентки же, разумеется, поначалу строились на свидание к широкоплечему блондину в очередь, но вскоре, узнав о его хвастливости и болтливости, а также о нежелании в ближайшие годы создавать ячейку советского общества, из скромности от него отстали. Девушки — существа рациональные, а Шурка-Тарзан пока ещё курил фимиам парадоксальным идолам юности.
У Федора же был совсем иной характер. Хоть нравились ему классические полотна с обнаженными дамами или нимфами, хоть и целовался он с одноклассницами на выпускном школьном «вечере», да совершенно шутейно, и в университете был избран комсоргом курса, установив со всеми сокурсницами дистанцию, что называется, пионерскую. Тарзан донес до ушей приятеля слух, что девушкам неприступный комсорг с темной и волнистой, как у Ленского, шевелюрой нравится. Федя не показал вида, что это ему приятно. Об учебе же думать надо! Родители Феди завербовались на три года «на Север», и студент жил в отдельной однокомнатной квартире, но под присмотром соседа и друга их семьи, старого большевика Ондрия Григорьевича Шаповала, деповского слесаря, а для Феди — просто дядьки Ондрия.
И вот сегодня Шурик подмигнул компании. Значит, что-то важное случилось.
— Ну, колись, — потребовал Федор, — кого, на сей раз, лишил девственности? Или только иллюзий?
— Ты как догадался, страдающий Вертер? — удивился Шурик.
— У тебя, Сашка, мурло такое, как у мартовского кота, слизавшего хозяйскую сметану, — пояснил Федор. — Видишь, все комсомольцы согласно кивают.
— А вот и не угадал, Спиноза! — Сашка прищурился. — Я свободен. Я обеспечен. Считайте, диплом у меня уже за пазухой…
— Неужели ты с женой ректора? — удивился кто-то из парней.
— Почти! — кивнул Шурик. — Я чуть было не записался в репетиторы к дочери такого высокого начальника, которому ни один ректор не возразит. Но судьба меня спасла. И все это случилось…
— Весной… — подхватил нараспев кто-то из компании.
— Это да, — продолжал Шурик. — Но именно весной сорок первого года решило правительство разделить школы. Мальчики налево. Девочки направо. В наше время было по-другому. А мне вдруг стало стыдно и совестно. Я забрел на огонек к Элефанте. Федька знает, о ком я, и почему там очутился. После даст любознательным справку. Она с недавних времен руководит чисто девчачьим классом. А у Элефанты на приеме сидит — ой-ой! — какой начальник. В штатском, маскировался, но я узнал его. Кроме того, «эмка» с начальническими номерами его ожидала. Элефанта тут возьми да и скажи: «Мне сейчас некогда, Степан Панасович, экзамены, выпускные испытания во всех классах, сами понимаете. Неловко педагогу только одну ученицу проталкивать. А вот перед вами лучший из моих учеников, в настоящее время студент-выпускник кафедры романо-германской филологии. Он и подтянет вашу дочурку. И заработать немного студенту всегда кстати».
— Погоди, погоди, Саша, — вмешался кто-то из студентов, — Степан Панасович? Неужели это тот, о ком я подумал?
— Ну да, Шиллеры хреновы, — развел руками Шурик. — Это был Товстоногий.
— Полковник Товстоногий! — ахнули студенты и побелели от неподдельного ужаса.
— Ну, полковник, ну, Товстоногий, — наморщил свой курносый нос Шурик. — Тот самый, начальник Белгородского управления НКВД . Он простой мужик, а я не шпион и не враг народа.
— У чекистов нет такого звания «полковник», — вмешался Ваня Суржиков, бледный и скромный студент из Валуек, такой нерешительный, что его неожиданное слово заставило всех умолкнуть.
— Пусть Ваня пояснит, — предложил кто-то из студентов. — У него же диплом об истории воинских званий в русской армии.
«Да! Да! — загомонили студенты. — Хотим. Говори, Ваня».
Шурка Бойков по прозвищу Тарзан всегда, со средней школы, был парнем лихим, веселым, заводилой компании и вполне добродушным, сознающим свое превосходство над остальными сверстниками. И тут, встретив стаю студентов-выпускников, шедших сдавать один из последних зачетов в своей институтской жизни, так подмигнул, что всем стало понятно: есть тема для обсуждения! Тема новостей у Шурки была одна — девочки. Пловец, широкоплечий спортсмен и ёрник, Шурка также со средней школы считался у девочек «своим парнем». И не только у ветреных сверстниц, но буквально у всех, даже у молодых учительниц в их школе-десятилетке с углубленным изучением немецкого языка. Возможно, Шурка чем-то пах, чем-то таким, что сводило с ума представительниц слабого пола. А Шурка полагал излишним скрывать свои призы и достижения от товарищей. Скромность в его характере нашлась бы последней.