Белгородская рапсодия. 8.
Глава 3. Заплыв
Галя отворила дверь в кабинет отца без стука, остановилась на пороге. Товстоногий просматривал свежие газеты, мурлыча под нос «Дывлюсь я на небо та й думку гадаю: чому я не сокил, чому ж не летаю?»
— Так-таки потопили англичане «Бисмарк», — констатировал полковник Товстоногий, откладывая газету «Правда». — Ты что там застыла, доню? Хотела чего?
— Как же так, тату, ты утверждал, что «Бисмарк» — это настоящая плавучая крепость? — Галя прислонилась к косяку двери в кабинет отца, но не входила, мялась, краснела, ибо просьба её могла показаться майору НКВД настоящим вольнодумством.
— Германцы — отчаянный народ, храбрецы и умники! — ответил Степан Панасович. — Этот их линкор мог одним снарядом потопить другой военный корабль, залпом орудий главного калибра смёл бы небольшой портовый город. Но все же, я бы на месте немецких моряков не отважился выйти в одиночку против всего британского флота в Атлантике. А они осмелились, и сражались так, что вот, — Товстоногий указал на газету, — пресса всю неделю мусолит эту тему. Очень хорошо, что товарищи Сталин и Молотов понудили Берлин подписать с нами договор о ненападении. Немцы серьезнее басмачей и даже японцев. Я бы не хотел с ними воевать… Да и не будем. А что же ты хотела, доню? Экзамены все на отлично сдаешь? Какая же ж ты розумныця у меня. Жаль, твоя ненька не видит. Как бы порадовалась она!
— Тату, мы хотим с хлопцами пойти в поход на Воронежское море, точнее, съездить. Дай нам твой автомобиль, — решительно выпалила дочь.
— Ох! — даже поднялся из кресла Товстоногий. — Какие-такие хлопцы? Одноклассники? А кто ж это «мы»?
— Я и Верочка Грудинина, внучка профессора, — смутилась Галя. — И с нами наши лучшие друзья: Федя Романов и Саша Бойков.
От удивления Товстоногий даже перешел на условный украинский, хотя и не полностью.
— Яки друзи? То ж студенты, взрослые уже хлопцы, не парубки. Воны не друзи, а коханци![1]
[1] Они не друзья, а любовники (укр.).
— Тату, ты не прав. Мы лишь товарищи и ничего более! — Галя даже побледнела от возмущения, сжала кулачки.
— Хох! Друзи! Якбы не мий дурень, то и я б смиявся! — Заулыбался одними лишь губами полковник. — Саша Бойков — пловец и метит в чемпионы. И стал бы уж чемпионом, да много сил своих тратит на жинок. Кохает усих пловчих, яки помолодше. Мени повидомылы.
— Вот и набрехали тебе, тату. У Веры с Сашей все серьезно. Саша и Федя дружат, и они хлопцы скромные, не повесы. Что ты, тату! Мне-то хоть ты веришь, доверяешь?
— Так и я о том же. Серьезно! Вона спыть з ним! Профессорова-то Верка. И ты туда же, доню? Я не согласен.
— А о Федоре что тебе донесли твои шпионы?
— У меня нет шпионов, доню. Не держу. Все шпионы у злодеев-капиталистов. А меня уведомляют люди добрые и неравнодушные, преданные делу партии коммунисты и комсомольцы.
— Что ты о Федоре знаешь? Он тоже «усих кохает»?
— В двадцать лет, доню, если хлопец жинку откохает, это нормально. Хлопцу то надо. Дивчинке не можно кохаться! Ты большая уже, Галю, что я тебе должен толковать.
— И все же, раз уж ты, тату, сам начал, кого Федя кохает? — Галя стояла перед отцом гневная и неумолимая, как эриния.
— О Феде лишнего не скажу, — поднял глаза к потолку полковник. — Хотя и в том, що любыть жинок, поганого немаэ! Родители его, ликари известные, сейчас за Полярным кругом служат. Живет себе в отдельной квартире и не пьянствует, не бедокурит, не повесничает. С тобой так отрепетировал, что любо мне смотреть, как ты учишься. Серьезный он хлопец. Однако ж…
— И ты с ним меня боишься отпустить на пару дней в палатке на природе отдохнуть? Все-таки ты мне не доверяешь, тату!
Товстоногий обнял дочь за плечи, вывел в прихожую к большому старинному зеркалу, промурлыкал ей на ушко:
— Ты в зеркало давно на себя дывылася, доню?
— И утром смотрюсь и вечером, и что же?
— А то, что ты уже совсем красавица, Июлька! — объяснил Товстоногий. — Не то что этот квелый Федя, а и сам товарищ Сталин рядом с тобой сомлеет и согрешит.
— Тату! — испугалась Галя. — Как ты можешь!
— Ничего, доню, я знаю, с кем и что можно говорить… И нужно сказать!
— Значит, не дашь машину и палатку?
Степан Панасович промолчал, думал, морщил лоб, хмурился. Он любил свою дочь и всегда баловал, как мог, заменяя подарками материнскую ласку, и он понимал, что удержать в оковах отеческой любви эту юную красавицу он уже не в силах.
— Мы условились уже, что поедем с субботы до понедельника. И в ночь на вторник вернемся. Потому что в пятницу у нас выпускной бал. Неловко нам с Верой пропускать последний школьный праздник. И не хочу тебе, тату, напоминать, что всю жизнь мою ты уже распланировал на много лет вперед, судьбу мою определил себе в радость. А ведь и у меня есть свои чувства, свои планы…
— И Вера, стало быть, с тобой поедет? — переспросил Товстоногий. — Это добре. Да и бог вам судья, в конце-то концов. Я ж не Синяя Борода! Значит, в понедельник Веры в Белгороде не будет… Добре!
— Тату, я тебя очень люблю! — Галя повисла у отца на шее, поцеловала его в щеку, колющуюся дневной щетиной. Собственно, Галя даже немного пригнулась, потому что переросла своего коренастого родителя.
— Тракторина «эмку» поведет, — сказал умиленный отец. — Мне так спокойнее будет. Как раз пять мест в автомобиле, а в багажник напихаете одеялки, да консервы не забудьте, сухари. И не напивайтесь сильно перед купанием. Знаю я, как хлопцы рады девок подпоить. Эх, как же быстро ты выросла, Галю! Я бы и сам с вами, да служба держит.
— Зачем нам Рина, тату? — изумилась и встревожилась Галя.
— У хлопцев права имеются, что ли?
— Я не знаю, — смутилась Галя. — Я думала, что мы поедем с твоим почтальоном, который секретные бумаги отвозит в Воронеж. С ним же и вернемся. Он бы нас в Воронеже пождал денек.
— Ах, доню! — усмехнулся Товстоногий. — Донесения дежурный офицер отвозит. С ним вам вместе нельзя. Ну, что ты, как будто забыла, где твой отец служит!
— И как же?
— Не одна же у меня в подчинении машина! Рина, Риночка! Подь-ка к нам!
Тракторина вышла из кухни, вопросительно уставилась на Степана Панасовича.
— В субботу отвезешь на «эмке» ребяток на Воронежское море, побудешь там с ними, за костром последишь. Возьмешь свой браунинг. Мало ли кого ночью огонек ваш может подманить. Товарищ Берия же ж классово близких навыпускал из заключения. И напрасно. То и дело эти гольтипаки наших сограждан обижают. Уж я-то знаю! А тебе ведь тоже отдохнуть хочется, а, Риночка?
— Слушаю, Степан Панасович, — согласилась Тракторина. — Только кто ж вам обед согреет?
— Ты об обеде не журысь[2], голубушка! — Товстоногий взял за локоток домработницу. — Мне не досуг в этот выходной обедать. Трудная служба предстоит. В управлении чего-нибудь перехвачу.
[2] Не горюй (укр.).
— Замечательный у меня тату? — воскликнула, обращаясь к Тракторине, Галя.
— Угу! — согласилась и опустила глаза Тракторина, и почему-то у неё порозовели щеки.
— А ты, Риночка, самый симпатичный в мире конвоир, — завершила похвалу Галя.
— И кстати, на той неделе приедет Игорь Джоржевич, — вспомнил Товстоногий и потрепал невесомые волосы дочери. — Пообщаетесь. Он тебя хотел повидать.
- * *
К урезу воды в северной части Воронежского моря добрались на фоне багрового заката, в самое романтичное время суток. Без приключений путешественники преодолели сто километров до города Губкина, миновали Лебединские рудные месторождения у Старого Оскола, полюбовались грандиозными карьерами, перспективой крупнейшей стройки социализма, закусили и пели веселые песни ещё сто с лишком километров до Воронежа.
Тракторина вела автомобиль спокойно, уверенно, выжимая газ лишь на прямых участках шоссе. Юношество глазело по сторонам. Ребята любили свой край, свой город Белгород, старинный посад средней полосы России, но по сравнению с Киевом или Владимиром, безусловный «новострой». Строительство современного Белгорода начато в 1596 году по указу царя Фёдора Иоанновича в семиста верстах к югу от Москвы, вблизи границы с Украиной, откуда неокрепшей Московии грозили буйные казаки-запорожцы. И задуман этот город, как крепость с гарнизоном и населенными ремесленным людом пригородами. Никогда не было в этих краях крепостных крестьян, хотя черноземные пашни всегда давали богатые урожаи. Батрачили крестьяне на помещиков, оставаясь формально вольными людьми. Оттого и гордыми, независимыми, всегда готовыми взяться за оружие, если видели обиды и утеснения со стороны посадников или городничих. В этом месте у Белой горы сливались две речушки: Везелица и Северный Донец, летом почти пересыхающие, и тут с античных времен селились люди, постройки которых уничтожали кочевники: скифы, аланы, хазарские наемники, печенеги, половцы.
Довелось испытать страх, боль и горечь и Белгороду‑крепости. Через шестнадцать лет после основания крепость сожгли поляки. Смутное время подходило к концу, но ещё не завершилось. В июне 1633 года на южную русскую границу напали запорожцы полковника-атамана Острянина. Казаки осадили Белгород, взяли приступом острог. Однако защитники Белгорода продолжали драться, сделали ночную вылазку, сожгли осадные башни захватчиков, пограбили обоз. И казаки отступили.
В связи со строительством оборонительных сооружений Белгородской черты в 1646 году было принято решение о переносе крепости на правый берег Северского Донца у реки Везелицы или Везёлки. Теперь это центр нынешнего Белгорода. А при Батюшке Петре, государе императоре, границы Московии так отодвинулись на запад, что Белгород утратил свое фронтовое и стратегическое значение, превратившись в центр Белгородской провинции Киевской губернии.
В советское время, уже на памяти Федора Романова и Саши Бойкова, летом 1934 года обширная Центрально-черноземная область была разделена на Воронежскую и Курскую области. Белгород включён в состав новообразованной Курской области, но выделен в самостоятельную административно-хозяйствен-ную единицу с непосредственным подчинением его Курскому облисполкому. Образовали в Белгороде и свой отдел НКВД, командовать которым прислали Степана Товстоногого. С повышением в чине. А секретные пакеты ему переправляли по-прежнему через Воронеж. Чтобы запутать шпионов и недругов советской власти.
Орел и Белгород оказались в составе Курской области, как дань советской гигантомании. Ведь и Новгород вместе с Псковом входили районными центрами в состав области Ленинградской. Гигантомания большевиков. А почему бы и не объединить? Природа этих мест очень похожа. В Орле побольше лесов, в Белгороде — степи с перелесками на холмах. И всюду, стоит копнуть, ‑ русский чернозем. Ни одно государство Европы не может похвастать такой долей плодородной почвы, какой наградила природа Советский Союз. От Волги до Карпат через всю Украину тянется язык черной земли, иногда занимая более метра в глубину. Сформировался этот темный слой за тысячелетия на известняках, на лессовых суглинках в условиях умеренно континентального климата при периодически промывном или непромывном водном режиме под многолетней травянистой растительностью. Так ученые гундосили с университетских кафедр. Для простого же селянина только плодородие почвы ценно. И как ни удобряй поля на севере или востоке, не собрать крестьянам и колхозникам таких урожаев зерновых, овощных культур и картофеля, как на черноземе.