Глобализм, нация, цивилизация и человек с маленькой буквы.

Я часто сталкиваюсь с таким вот, вполне справедливым, негодованием. Дескать, проклятый глобализм нам в окошко день и ночь стучит могильною лопатой. Тот, конечно, говорит, что бояться нечего, а напротив всё будет очень хорошо. Противники его, к каковым относятся и все вменяемые люди консерваторы, приводят разные аргументы. О них-то мы и поговорим. Есть первый путь отрицания глобализма, неправильный. Говорят: дескать, проклятые глобалисты угрожают нашей государственной целостности, хотят посягнуть на сурсы, и так далее. Не будем даже вдаваться в анализ степени реальности этой "угрозы" - даже самые параноидальные личности сегодня не говорят об оккупации, но видят таковую лишь в экономическом смысле. Но я хочу поговорить не об этом. Дело в том, что обычное возражение сторонников нации сторонникам глобализма не выдерживает критики. Оно заключается, как правило, в том, что народ обладает неким высшим суверенитетом над собой же, а попытка собрать различные нации в единое общемировое пространство - это наглый экспансионизм, и никакая "мировая цивилизация" не аутентична, не обладает самостью и так далее. Но здесь мы забываем об одной немаловажной детали - сами национальные государства были некогда собраны точно так же, посредством силы оружия, из народов, вовсе не считавших себя единым целым. Точно по той же логике, которая гласит, что из массы отдельных народов можно сложить единую нацию, глобалисты утверждают, что из отдельных наций можно сделать общемировую - читай, человечество. И сколь экономика нации превосходит экономику отдельных народов благодаря разделению труда, столь же превзойдет глобализация - отдельные страны. Эту логику нужно иметь в виду, когда мы пытаемся оспаривать притязания глобализма на установление мирового порядка. Пока же отметим очевидную бесплодность оспаривать претензии глобализма, оставаясь на позициях классического национализма: эта позиция внутренне противоречива. Первый шаг в логике объединения под логикой силы и эффективности (экономической и военной) сделан: малые народы уступили единым, мощным нациям. По сей день «провинциализм», если понимать под ним идею самобытности и в какой-то мере — независимости локальных народов, составляющих «тело» нации, видится многим националистам угрозой единству нации. Однако, ровно та же логическая структура, что объединяет малые народы в нации по принципу экономической и военной мощи, следующей ступенью этой логики становится перестановка мест — позицию малого народа занимают нации, позицию нации — глобальное человечество. Попытки отстаивать национализм с позиций эффективности обречены на провал, поскольку сама внутренняя логика на стороне противника, попытка остановить её, всецело поддержав первый шаг и отрицая второй — это больше похоже на детскую истерику, чем на осознанную полемику. Главный аргумент сторонников глобализма заключается в идее разделения труда: в одной части света экономически выгоднее производить одни виды товара, в другой — другие. Пока что, вопрос военной мощи служит для них последней преградой, но едва ли это препятствие останется таковым вечно.
Итак, если защита национализма, исходящая из логики эффективности, порочна по своей природе, каким образом можно возражать ей, и нужно ли вообще?

Единственным, на мой взгляд, аргументом, последовательно противостоящим глобализму, может быть культурологический подход. Он не нов — именно на него делал упор Эдмунд Бёрк, фактический основатель политического консерватизма. Я рассмотрю вопрос традиции, его противоречия и возможности применения в России, в другой статье, а пока остановимся на том самом «аргументе от культуры». Сущность его заключается, по большому счету, в различении между явлениями однородными и неоднородными. Так, вода, взятая в составе океана, и вода, взятая из этого океана в стакан, суть одна и та же вода. Напротив, лапа, взятая от кошки, не есть кошка. Более того, она не есть также и лапа, поскольку лапа несет в себе функцию, служащую кошке — бегать, хватать, двигать предметы. Оторванная от тела, она лишается этих свойств, и утрачивает бытие даже в качестве лапы.
Глобалисты, как вы уже догадались, воспринимают мир в целом и социальную реальность крайне упрощенно, по образцу воды. В их понимании миром движет экономика, материальное производство, и всякую целостность можно без труда делить и низводить до части, при этом рассчитывая, что она будет нормально функционировать.

Однако, социальная общность есть сложная и неоднородная система. Культура и традиция, как основное выражение её природы, неспособна функционировать и развиваться, если само «тело» общества превратится в некую утилитарную деталь. Страна-зубочистка, страна-левый-кроссовок, страна-бензоколонка не могут создавать культуру или даже просто поддерживать её, поскольку перестают быть носителями целостного сознания — а таковое бывает лишь там, где «общественный организм» соприкасается с бытием всесторонне, так же, как человек, который полностью, всеми аспектами своего существа взаимодействует с миром. Важно запомнить этот момент — мы вернемся к нему в завершающей части аргументации.

Здесь напрашивается очевидное возражение: нации стали вполне жизнеспособными «социальными организмами», будучи собраны из отдельных народов, так почему же единому человечеству не стать таковым? Ведь именно с этой позиции националистов клеймят космополиты: вы, пещерные уроды, ставите свои убогие тотемы против единого человечества, скалите зубы на будущее, грозя ему кулаком из прошлого, ну и так далее. Конечно, уже в самих формулировках (которые я не сказать что заострил) содержится заметная спесь и высокомерие (но вспомним спесь националистов к малым народам), однако на это есть возражение куда более серьезное, чем претензии к стилю.

Дело в том, что объединение чего-либо к некоему единству возможно лишь на основе некой общей концепции, некой метафизики в широком смысле слова. Спор о единстве народов, наций, человечества не первичен — еще греки задались вопросом о едином и множественном, о неделимости и бесконечной делимости сущего, и было бы глупо нам надеяться, по крайней мере сейчас, разрешить этот вопрос. Так или иначе, мы видим, какова глобалистская метафизика сегодня — она насквозь материалистична, она сводит не только человечество, но и человека к потреблению и гедонизму, и конец этого пути просматривается ясно — люди как взаимозаменяемые детали механизма, производящего для себя бесконечное потребление, замкнутый сам на себя анально-оральный уроборос. Такова концепция «машины желаний» Делеза, таково будущее, уготованное нам современным изводом глобализма.

Вот мы и возвращаемся к бытию человека — тоталитарная система, привязывающая его к станку, превращающая в оператора шестеренки, лишает его сущности и статуса человека, как существа, наделенного сознанием, способным производить и даже понимать культуру. Его мировосприятие становится неполным, ублюдочным, зависимым. Такова судьба раба коммунистического, однако не лучше и современный материалистический либеральный капитализм. Внося элемент «свободного выбора», но оставляя человека в координатах производства и потребления, капитализм лишь смещает уровень оператора детали с вышестоящего органа, определяющего, в какой части конвейера предстоит запчасти провести свои дни, на уровень самой запчасти, определяющей (а на деле гонимой голодом по ограниченному коридору возможностей), в каком отсеке работать, и даже, о чудо, получающей возможность перестраиваться на ходу — из винтика становиться шестеренкой, из шестеренки — рычагом. Не правда ли, подлинная свобода? Итак, как на уровне личности подход материалистической эффективности превращает человека в овощ, так и на уровне народов происходит смысловая диверсия и уничтожение культуры. Деструктивный круг замыкается.

Леваки (к которым сверхразумы, дошедшие до этого абзаца, уже отнесли меня за критическое высказывание в адрес слова «капитализм»), тоже поняли эту тему — по сути, знаменитая критическая теория франкфуртской школы говорит именно об этом. И скажу совершенно крамольную для правака вещь — их проблема вовсе не в критической части. Их проблема в том, какое решение они предлагают, иначе — какую метафизику они видят как основание новой глобальности.

По существу, они, отрекаясь от грубого марксова материализма и наследуя его диалектический пафос, возвращаются к модерну и Просвещению, что не мешает им критиковать эти идеи на чем свет стоит. Тактика правильная — в противном случае за них это сделают другие. Да и трудно не критиковать наивную веру в человека после всего, что показал нам 20 век.

Однако я всё же причисляю их именно к модернистам. Причина проста — они, хотя и критикуют западный капитализм, вполне в духе классического марксизма, питают глубокую ненависть к традиции и традиционному обществу. Они стоят на позиции индивидуализма, гуманизма, веры в Человека, а следовательно — в Человечество. По их мысли, свобода, мыслимая прежде всего как свобода самовыражения и творчества, есть первое, главное, и, фактически, единственное условие формирования всепланетного будущего, в которое они так (не)истово верят. И именно эту веру я считаю самым опасным, самым отвратительным и ложным по своей природе заблуждением, которое и приводит нас к самым страшным в истории катастрофам, и я убежден, что самые страшные из них — впереди, а не позади.

В этом эссе я не планирую подробно разбирать и критиковать именно этот подход — он стоит как минимум раздела в большом философском труде. Ограничусь пока лишь тем, что человеческая природа несет в себе изъяны достаточных масштабов, чтобы, будучи поставленной на пьедестал, взорвать изнутри все те светлые и позитивные начинания, которые мыслятся на базовом уровне.

Впрочем, я уже достаточно далеко ушел от заглавной темы — пора к ней возвращаться. Итак, если мы выделяем две тенденции — делению и объединению, мы с неизбежностью приходим к выводу, что они обе поддерживают друг друга. Объединение, стремящееся к абсолюту, уничтожает единицы, а через это — само себя (поскольку именно единицы, в социальном контексте, наделены сознанием). Деление, стремящееся к абсолюту, уничтожает целостность, а через это — само себя (поскольку сознание и личность существуют лишь постольку, поскольку едины, бесконечное дробление логически уничтожает не то что человека — а даже частицы).

Итак, переходя от философского уровня рассуждений к социально-политическому, мы приходим к выводу о необходимости не статического выбора некой единой модели, но скорее поиска динамического равновесия этих двух тенденций. Индивидуализм и коллективизм — не столько противоречия, сколько условия существования друг друга. Все индивидуальное коллективно, поскольку вкладывается в индивида из культуры и языка — творений общности, традиции. Все коллективное — индивидуально, потому что сама идея коллектива содержится в сознании человека, а сознание всегда единично — и, более, того, создается индивидуальным сознанием.

Поэтому и вопрос данный нерешаем в абсолютном смысле. Из очевидных выводов можно сказать — для противостоянии глобализму на смысловом уровне, национализму нужно обратиться к народам и «малым культурам», их самобытности, почти забытой и утраченной ныне, а чтобы возродить их, нужно обратить внимание к индивиду, человеку — но не обособляющее внимание, которое раздувает гордыню и утверждает себя через отрицание целого, как у Фромма, одной из икон левацкого дискурса, а через непрерывную связь человека как носителя сознания, разума, души и воли — со своим родом, народом, малой и большой родиной, и наконец — цивилизацией. Лишь пока эта связь является двусторонней, такая система не придет в упадок и не станет пародией на себя же. Можно вспомнить моего любимого Честертона, с его «хартией предместий» в «Наполеоне Ноттингхилльском» — это художественное выражение идеи суверенной (не в прямом смысле) независимости малых народов, раздавленной технологическим национальным идеалом, а также с его «суверенностью каждого дома», которая, хоть и не очень подробно, но упоминается в его романе «Жив-человек». О «Наполеоне» у меня есть отдельная статья, а здесь же перейду сразу к выводу — единственным условием суверенитета нации как прежде всего культурной единицы служит суверенитет народов, родов, семей, каждого человека, её составляющего. А суверенитет наций, в свою очередь, служит суверенитетом цивилизации, которая именуется европейской, христианской.

На этом моменте кто-то может поднять палец. И правда, тождество этих понятий весьма спорно — ведь не только европейцы — христиане, да и сама сущность христианства никак не сводится к задаче создания метафизики объединения. Однако, тут есть также очень серьезный спор. За последнее время я сталкивался с двумя видами группировок, антагонистичных друг другу, но разделяющих общий пункт — в их понимании, традиционное общество, общество плюралистическое, может быть лишь языческим, тогда как христианство есть по определению универсализм, а быть христианином означает отказаться от всяких идентичностей, включая национальные (а на деле — и половые). Национализм же в любом виде объявляется язычеством — таким образом, христианство легко и изящно становится вообще врагом всякой культуры. Что характерно, в этом тезисе солидарны как радикальные язычники, глубоко ненавидящие христианскую религию, так и «православные протестанты» (так я окрестил тех, с кем столкнулся) — только последние эту уничижительную характеристику принимают с радостью и гордостью. Фактически, мы имеем леволиберальный извод христианства, сводящий его к обезличиванию, потере всякой идентичности, кроме становящегося безликим в этих условиях «христианства», ими понимаемого как «следование заповедям». Фактически, это адаптация того же Фромма, который, правда, религию ненавидел и презирал как вид мазохизма. И этот же извод приоткрывает нам будущее левацкой утопии «творческой свободы» — это мир, лишенный коллективного во имя индивидуальности, ставшей коллективным же абсолютом, слепое поклонение собственной гордыне, лишенное форм и сущности, какой-либо культурной содержательности, штампованная одинаковость, вытекающая диалектически из утверждения абсолютной уникальности индивида. И правда, если все уникальны — то все одинаковы.

Как же решить это противоречие? Правда ли, что мы не вправе связывать христианство и Европу, европейскую цивилизацию, как бы широко мы её ни понимали? Попытку совместить христианскую цивилизацию и плюрализм сделал Дугин, но фактически пожертвовал при этом христианстом, сделав его частным «логосом» одной из цивилизаций, то есть фактически низведя Христа до одного из языческих, локальных богов.

Надо думать, здесь нужно подходить осторожнее, и философский спор так просто разрешен не будет. Я склоняюсь к тому, что наилучшей формой существования человечества на ближайшие века будет цивилизационное деление — при условии возрождения аутентичности не просто каждой цивилизации, не только христианской, но и всех прочих, но и каждой нации, каждого народа, каждого человека — в его неразрывной связи как с собой, так и со всеми более глобальными уровнями. Последнюю же ступень, ту, где значится «человек», переходить рано. Цивилизации стоят на разных основаниях, и их экуменическое смешение приведет лишь к катастрофе. Позвольте христианскому миру быть подлинно христианским и европейским, исламскому — исламским, и так далее. Эти миры, цивилизации, могут воевать, торговать или дискутировать, но они будут вполне живыми, полноценными, социальными организмами, полноценно и аутентично отражающими и творящими реальность. Как люди могут воевать, дружить и спорить, так и цивилизации — пока остаются собой. Ждет ли нас победа одной над другими — она станет возможной лишь при изменении сознания; или же такое сосуществование продлится вечно — мы не знаем. Миру лучше быть множественным, покуда существует множество взглядов на его бытие, множество способов быть. Попытки же вывести единого «Человека» есть лишь отрицание всех отдельных и конкретных способов бытия, а не их синтез. Он останавливается там, где останавливается философия — на первоначалах, на базовых воззрениях, и их ровно столько, сколько существует цивилизаций. Значит, таким и быть человечеству, если оно хочет выжить — а дальше решит Провидение — или выбор человека. Того, который с маленькой буквы.

470 views·13 shares