Беседа с Борисом Воробьевым

Найти домик Бориса Тимофеевича Воробьева в поселке Ново-Мелково оказалось не так-то просто. Свернув с трассы Москва - Санкт-Петербург на проселочную дорогу, мы ехали вдоль высоких, глухих заборов, наконец, из ближней калитки выглянул хмурый мужчина в куртке с надписью «Охрана».

- Кого ищете? – неприветливо спросил он.

- Подскажите, где живет писатель Борис Воробьев?

- Первый раз о таком слышу!

И только после звонка на мобильный Борис Тимофеевич вышел нам навстречу в сопровождении свиты из нескольких кошек…

С тех пор, как писатель переехал из столицы в родные места, у него постоянно обитает кошачья популяция порядка 10 особей: рождаются котята, кто-то уходит, но каждую свою кошку Борис Тимофеевич узнает по голосу, для каждой есть у него еда и доброе слово. На вопрос о том, как удается наладить контакт со всей этой разношерстной командой, он отвечает словами профессора Преображенского (из повести М. Булгакова «Собачье сердце»): «Лаской, лаской Единственным способом, который возможен в обращении с живым существом».

Историю появления первого котенка в своей московской квартире автор описал в повести «Мой нежный и ласковый зверь». Спасенный им от двух разъяренных дворняг, испуганный малыш потребовал внимания и заботы: «Принеся котенка в дом, я тем самым определил его дальнейшую судьбу – из беспризорного он становился домашним, потому что отнести его обратно на улицу я уже не мог. Милосердие на час – это не милосердие. Лучше уж не пытаться проявлять его, чем проявлять наполовину. Я не ханжа и не моралист и действительно думаю так, как говорю, хотя решение оставить котенка у себя шло вразрез с некоторыми обстоятельствами моего бытия. Дело в том, что я уже давно работал не по своей специальности, а занимался журналистикой. Так распорядилась жизнь, и я иногда удивлялся этому неожиданному повороту, но из песни слова не выкинешь – авторучка и записная книжка стали главными орудиями моего труда. А журналисты – это стопроцентные кочевники, сегодня они дома, а завтра судьба может занести их куда угодно, так что мне, частенько находящемуся в отлучке и к тому же холостяку, надо было крепко подумать, прежде чем взять в дом какую-либо живность».

Примечательно, что в этом маленьком фрагменте как в зеркале отразилось не только ответственное отношение Бориса Воробьева к домашним животным, но и отношение к писательству, ставшему делом его жизни. В отличие от многих коллег по творческому цеху, литературных институтов он не заканчивал, однако из десятка его материалов, ежегодно появлявшихся в различных журналах, более половины признавались лучшими публикациями года. Источниками для их написания были бесконечные поездки по стране. Борис Тимофеевич признает, что всегда любил перемену мест, он становился первопроходцем в местах нехоженых, исколесил весь Советский Союз с севера до юга и с запада до востока. А вслед за журнальными публикациями стали выходить в свет его книги, имевшие неизменный успех у читателей.

В сентябре нынешнего года писателю исполнилось 80 лет, и 60 из них он прожил при советской власти, до сих пор очень тепло вспоминает те, доперестроечные времена: «Перед нами тогда все дороги были открыты. Мы могли учиться и работать где душе угодно!». Даже пресловутая советская цензура особых проблем Воробьеву не доставляла: книги его издавались фантастическими по сегодняшним меркам тиражами. Взять, к примеру, хорошо известную нашим читателям повесть «Весьегонская волчица». В 1989 году она вышла в издательстве «Мысль» тиражом 100 тысяч экземпляров, хотя и с некоторыми купюрами: по цензурным соображениям из повести были изъяты фрагменты мистического характера. А в 2003 году книга, выпущенная Издательским домом «Тверская жизнь», пришла к читателям в полном объеме, но тиражом в 10 тысяч. Затем – и того меньше: «Исторические расследования» - 200 экземпляров, а замечательный сборник рассказов, повестей о животных и стихов – всего 50! Но всё-таки эти книги выходят. «Более десяти лет я был завсегдатаем Центрального дома литераторов, - вспоминает Борис Тимофеевич. – Встречал там стольких писателей, которым, якобы, мешали писать, затыкали рты. И вот грянула перестройка: пишите, что хотите! Где же они? Где их книги, что писались якобы «в стол»? Я убежден, что те, кто писал на самом деле, они и при Советах издавались, а не жаловались на власть!»

На вопрос о том, кем он сам считает себя в большей мере: путешественником, моряком, писателем, историком или журналистом, Борис Тимофеевич, на секунду задумавшись, ответил: «Всё-таки писателем». В жизни ему довелось примерить на себя множество профессий, умение работать не только головой, но и руками, воспитанное в нем с детства, никогда не подводило. «Я всегда занимался только тем, что мне было интересно», - пожалуй, эти слова можно назвать жизненным кредо Бориса Воробьева. Служил в военной флотилии, работал строителем на целине, конспектировал исторические труды в столичных библиотеках – и всё это с полной отдачей, с увлечением. Видимо, поэтому в каждой сфере он становился профессионалом, и литературный труд не стал исключением.

Член Союза писателей, языковому чутью он тоже учился с детства, когда тайком от мамы по ночам взахлеб читал русскую и зарубежную классику. Теперь классикой стали уже и его книги, стоящие в одном ряду с произведениями таких писателей, как Джек Лондон. Когда разговор зашел об этом, Борис Тимофеевич без ложной скромности, но и без свойственного некоторым нашим именитым авторам апломба заметил, что с Джеком Лондоном он не во всем согласен. Рассказывая в повести «Дик» о том, как на Северных Курилах каюры выбирают вожака в упряжке, Воробьев пишет: «Специальной литературы на этот счет я не читал и думаю, что её и нет; что же касается художественной, то здесь самый главный авторитет для всех – Джек Лондон. Его вожаки – это всегда самые сильные, самые выносливые, а главное – самые умные собаки. Казалось бы, последнее неоспоримо, и я глубоко уважаю Лондона как писателя, однако беру на себя смелость заявить: утверждая, что вожак должен быть самым умным, Джек Лондон ошибался. Вернее, не знал всех тонкостей собачьей организации. Упряжка – это стая, а в стае всегда верховодит не тот, кто самый умный, а кто самый сильный. Иначе ему при всем своем уме не навести в стае порядок».

Способность вникать во «все тонкости» любого дела, за какое бы ни взялся, является отличительной особенностью личности Бориса Воробьева. Наверное, именно это умение постигать и описывать жизнь в самых мельчайших деталях стало залогом популярности его произведений у широчайшей читательской аудитории. За титулами и наградами никогда не гнался, однако с гонораров от издания книг мог купить трехкомнатную кооперативную квартиру в центре Москвы. По собственному признанию, имел слабость к дорогим вещам: мебели, посуде, одежде. Сегодня от этих пристрастий сохранилась только любовь к хорошему крепкому чаю, который Борис Тимофеевич заваривает на тесной кухоньке небольшого дома, построенного им собственноручно в возрасте более семидесяти лет.

- Никто из соседей не верил, что я смогу дом себе построить, - улыбается он. – Да и теперь мои гости не верят, что всё здесь создано моими руками. Только лишь печь мне местный мастер сложил, этого я не умею…

В нынешние 30-градусные морозы без печки здесь было бы не выжить: домик без фундамента, выстывает быстро, и приходится топить целыми днями. Об этом мы узнали, позвонив Борису Тимофеевичу в канун этой публикации на страницах «Зари». В начале декабря дорогу, по которой мы подъезжали к его калитке, основательно занесло снегом, и с тех пор он из дома практически не выходит. Благо сотрудники Центра социального обслуживания не забывают своего подопечного: раз в неделю из Радченко на машине ему привозят продукты и почту. Связь с внешним миром Борису Воробьеву обеспечивают мобильный телефон и телевизор, а для задушевных разговоров долгими зимними вечерами есть отличные слушатели - 11 кошек, излучающих живое тепло, создающих уют.

О решении переехать сюда из столичной квартиры, отказавшись от привычных благ цивилизации, этот удивительный человек нисколько не жалеет. Так он воплотил в жизнь ещё один давний замысел, о котором писал в своем стихотворении:

Когда-нибудь душой изнемогу,

Как дикий зверь, состарившийся в клетке,

Прощу друзьям и, не воздав врагу,

Вернусь в края, где опочили предки.

Село своё, из труб идущий дым

Увижу вновь на утренней равнине,

И по жнивью, как мальчик по перине,

Пойду к домам, от старости седым.

И пусть меня уже не встретит мать –

Я счастлив тем, что в прошлом все разлуки,

Что сердцем вновь способен понимать

Родной земли воскреснувшие звуки.

И только здесь постигну до конца,

Как пресен хлеб, который ел в столице,

Как шаток дом без нижнего венца

И как бескрылы городские птицы…

Автор: Н. Барановская. Заря 28.12.2012, № 50.- С. 19