Правдивее, чем у Оруэлла

К сожалению, я очень мало участвую в жизни театра в последнее время, надеюсь, скоро это изменится. А пока ребята подготовили и сыграли премьеру спектакля «1984» по знаменитому произведению Джорджа Оруэлла. Это не первая и, спойлер, не последняя антиутопия, поставленная Александрой Нероновой. Так получилось, что книгу я читал, но очень давно и подготовку к спектаклю практически не видел. Тем лучше для свежести впечатлений.

Гениальный пророк или стукач?

Начну, как водится, с контекста. Джордж Оруэлл — фигура противоречивая. С одной стороны, пламенный социалист в молодости, участник Испанской Гражданской Войны на стороне Республиканцев, талантливый писатель. С другой стороны, увлечение троцкизмом завело его в итоге далеко вправо. Оруэлл сам стал доносчиком, встал в один строй с теми, с кем ещё не так давно воевал. Иронично, но на следующий год после создания «1984», Оруэлл подал властям печально известный список «коммунистов и попутчиков» среди творческой элиты Великобритании. Туда вошёл и Чарли Чаплин.

Тем не менее, по-настоящему талантливые писатели умеют создавать произведения, в которых преодолеваются многие ошибки, пороки и заблуждения самого автора. Как будто сама жизнь водит их пером, не давая им солгать там, где им самим, простым земным людям, так хотелось бы. Оруэлл в этом плане подобен Достоевскому.

Даже до того, как мне стали известны особенности биографии Оруэлла, я относился к «1984» довольно сдержанно. Мне казалось и во многом кажется до сих пор, что, в сравнении с другими великими антиутопиями, оруэлловский мир недостаточно органичен и реалистичен. Власть ради власти, пролы, предоставленные сами себе, по-детски наивное поведение восстающих против системы людей, всемогущество этой самой системы — так, всё-таки, не бывает. Ещё более ходульным мне кажется «Скотный двор», эдакий контрреволюционный манифест позднего Оруэлла.

Но все это не отменяет множество важных предостережений и интересных находок, огромное моральное воздействие, которое оказывает роман. Роман Оруэлла многослоен и допускает множество толкований, в том числе и таких, которые сам автор мог и не предполагать. Так что «1984» заслуженно стоит в одном строюс «О, дивный новый мир» Хаксли, «451 градус по Фаренгейту» Брэдбери и «Войной с саламандрами» Карела Чапека. Эти произведения отлично дополняют друг друга, создавая образ того страшного будущего, в котором мы уже стоим одной ногой. Стоит ли говорить, что сегодня нужно большое гражданское мужество, чтобы поставить произведение Оруэлла на российской сцене.

Наконец, Александра Неронова, сделав из романа спектакль, явно сместила многие акценты. В её интерпретации, как мне кажется, произведение стало более живым, человечным и правдивым.

Очень английская антиутопия

Многие ломают голову над тем, что послужило прототипом для организации жизни при ангсоце — Третий Рейх, СССР 30х-40х или что-то ещё. Однако есть куда более близкий и понятный Оруэллу образец — сама Великобритания в военное время. Впечатления у Оруэлла были самыми свежими.

Карточки на продукты и рационирование — неизбежное зло, с которым пришлось столкнуться Туманному Альбиону. Удивительный факт, но благодаря рационированию низшие слои британского рабочего класса сумели чуть ли не впервые в истории вдоволь поесть мяса. А вот джентльменам пришлось существенно умерить аппетиты. Но стоит ли говорить, что все эти законы обходились с помощью коррупции, кумовства и чёрного рынка.

Ровно так же хитрая Джулия (Ева Латерман) достаёт для себя и Уинстона (Павел Курнаев) деликатесы, доступные обычно только членам «Внутренней Партии»: свежий хлеб, молоко, шоколад, духи и губную помаду. Заодно этот эпизод лишний раз показывает, что не существует власти ради самой себя. Конечно, Джулия могла банально украсть все эти продукты, а могла расплатиться за них деньгами и даже телом. Капитализм никуда не уходил, просто сменилась мода и идеологическая оболочка.

Ровно так же, залогом устойчивости ангсоца являются чисто экономические моменты. Вечная война и репрессии — отличные средства от кризиса перепроизводства. Правда, в отличие от Оруэлла, я бы не считал их панацеей. Не случайно нам напоминают, что когда очередного предателя «распыляют», его квартира сдаётся в наём. Да и сравнение репрессивной машины с инквизицией намекает на то же самое — сжечь еретика или ведьму это ещё и очень прибыльно. И тут не к ночи можно слова вспомнить одного из главных адептов британского империализма — Сесила Родса:

«Я был вчера в лондонском Ист-Энде и посетил одно собрание безработных. Когда я послушал там дикие речи, которые были сплошным криком: хлеба, хлеба!, я, идя домой и размышляя о виденном, убедился более, чем прежде, в важности империализма: «Моя заветная идея есть решение социального вопроса, именно: чтобы спасти сорок миллионов жителей Соединённого Королевства от убийственной гражданской войны, мы, колониальные политики, должны завладеть новыми землями для помещения избытка населения, для приобретения новых областей сбыта товаров, производимых на фабриках и в рудниках. Империя, я всегда говорил это, есть вопрос желудка. Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистами»

Антисексуальная пропаганда — это лютый замес из странного агрессивного феминизма и лицемерной викторианской морали, доведённой до абсурда. Как очень правильно заметил Оруэлл — подавляемый бунт голодной молодой плоти превращается в ненависть. И эту остервенение здорово показали барышни из Антисексуальной лиги (Анна Трушкова, Надежда Рыжкова и Нина Рубинштейн). Но кто может, положа руку на сердце, сказать, что после окончания очередной двухминутки ненависти, они не развязывают свой алый пояс для очередного любовника? Двоемыслие же.

Режиссёр даже даёт нам намёк— Анна Трушкова играет в спектакле не только «правильную» даму из партии, но и проститутку из пролов. Викторианская мораль, в которой для «приличного общества» секс был чем-то запредельно стыдным, отлично соседствовал с диким разгулом проституции, сексуальным насилием в школах и прочими мерзостями.

К слову, о школах — не так давно я перечитал интересную, хотя и довольно тенденциозную книгу Мануэля Саркисьянца «Британские корни немецкого фашизма». В ней на живых примерах показывается, что в школах для элиты ученикам прививались, в первую очередь, культ грубой силы, «чувство ранга», безжалостность и антиинтеллектуализм. Конечно, автор книги сильно преувеличивает влияние британских реалий на становление фашизма, но достоверный факт: наполас (школы для будущих эсэсовцев) напрямую заимствовали свою организацию у британских public schools. Расизм, милитаризм и культ силы пустил глубокие корни и в движении бойскаутов. Дети из отряда юных стукачей сыщиков в романе и спектакле— развитие этой тенденции. К счастью, юная детская психика частенько не выдерживает такой дрессуры — чему результатом, например, запоздалое раскаяние одного из таких детей (Вероника Сафронова). Надо сказать, что это одна из самых тяжёлых сцен в спектакле.

Оба хуже?

Помимо знакомых британских реалий, Оруэлл привнёс в роман и близкие ему политические понятия. В частности, главный противник Большого Брата — Гольдштейн очевидно списан с Троцкого. У меня самого к этой личности отношение двойственное: его роль в революции и гражданской войне неоспорима, её не надо ни преувеличивать, ни приуменьшать. Критика «реального социализма» от Троцкого во многих моментах справедлива. Но сделанные из этих теоретических посылок практические выводы делают из него и его последователей предателей мирового рабочего движения. В любом случае, конфликт между сталинизмом, троцкизмом и другими направлениями марксизма середины 20 века уже исчерпал себя в прежней форме. Поэтому я не вижу особого смысла участвовать в очередном троцкосраче.

Гораздо интереснее другое — в спектакле Гольдштейна и Большого Брата играет один и тот же человек (Алексей Сафронов). Это крайне символично, кого ни считай реальными прототипами обоих. Неужели Гольдштейн — это не столько идейный оппонент Большого Брата, сколько неудачливый конкурент за власть?

Та же самая мысль закрадывается в голову, когда О'Брайен (Константин Лазаревский) рассказывает главным героям о Братстве. Если ему поверить, то член Братства — нерассуждающий винтик корпорации, который так же, как и лояльный член Партии, не может опереться на солидарность других участников организации. И это далеко не праздный вопрос — фашистское общество есть общество корпоративное, в идеале в нём есть место только для вертикальных отношений господства и подчинения. Именно этот идеал, куда чётче, чем даже Муссолини в «Доктрине Фашизма», обозначает Большой Брат в конце второго акта. В будущем не должно быть ни дружбы, ни любви, ни семьи, лишь покорность власти.

На этом сходства Партии и Братства не кончаются. Член Братства, по словам О`Брайена, должен быть готовым на любой незаконный и аморальный поступок ради общей цели. Получается, что Братство и Большой Брат — близнецы братья.

Но — и в этом гениальность романа Оруэлла — мы можем выбрать другую интерпретацию и даже не одну. Второй вариант — О'Брайен добросовестно заблуждается насчёт Братства и вместо реальной организации — как и положено провокатору — подсовывает Уинстону и Джулии обманку. И делает это совершенно искренне, так как промытый мозг партийца не может себе представать организации, основанной на настоящей солидарности. Мне тут вспоминаются слова немецкого коммуниста Эрнста Тельмана своим палачам незадолго до казни ««Если я скажу, что вижу смысл жизни в борьбе за дело рабочего класса, то вы вряд ли поймете меня»

Третий вариант — антагонист произведения всё знает и понимает, но сознательно обманывает героев. И, наконец, четвёртый вариант — никакого Братства на самом деле не существует. Так что О'Брайена можно считать вполне честным, когда он отвечает «не знаю» на вопрос о Братстве.

Можно ли умереть с прямой спиной?

В спектакле гораздо больше, чем в романе, сделан акцент на том, что даже самые послушные винтики системы могут сбой. Предаёт партию не только весельчак Сайм (Марк Айсман) и поэт Амплфорт (Алексей Прокопов), но и примерный семьянин и служака Парсонс. Даёт слабину, проявляя человеческие чувства, не только жена Парсонса (Анна Болотная) и его дочь, но и изувер-тюремщик (Грант Туманов) — когда даёт матери Уинстона (Юлия Лапина) платок, чтобы укрыться.

То, что люди — не железные, не секрет для партийцев, что бы ни говорили Большой Брат и О'Брайен. Упомянутый выше Сайм, видимо, сознательно этим пользуется, рассказывая за едой истории про казни предателей в подробностях. Дескать, ребята, любуйтесь на дело рук своих. Приятного аппетита.

Но у слабости человека, его способности чувствовать боль и сострадание есть и оборотная сторона — в руках заплечных дел мастера и палача он может сломаться, предать, обречь близких ему людей на ужасные мучения и смерть. Мне, если честно, тяжело говорить о сцене пыток в романе — слишком уж много глубоко личных переживаний будит она в голове. И это несмотря на то, что меня репрессивный аппарат современного государства коснулся лишь краешком. Скажу лишь то, что сцена пыток мучительна не только для Уинстона, но и для любого внимательно и остро чувствующего зрителя.

Тем не менее, Уинстона всё-таки не смогли сломать полностью. Да, под пытками он соглашается со своими мучителями и даже предаёт Джулию. Ровно также и Джулия где-то за кадром предаёт его. Однако они знали, на что идут и, возможно, заранее простили друг друга. Из застенков Министерства Любви выходят да, измученные, изломанные, но всё-таки люди. Жизнь продолжается и надежда на освобождение не гаснет.

Не менее символична и судьба Сайма — если я правильно всё понял, он-то как раз умирает с прямой спиной. Его песня — одна из самых мощных сцен в спектакле, мне до сих пор мерещатся его вытаращенные глаза.

Пролы победят?

На мой взгляд, одна из самых правильных мыслей, высказанных в романе — режим Большого Брата могут свергнуть только пролы. Это показывает, что даже после очень долгого дрейфа вправо, Оруэлл не порвал окончательно со своими социалистическими корнями. Александра Неронова— далеко не социалист, но она эту мысль Оруэлла не просто акцентирует, но и углубляет.

Пролы на сцене — точно не серая масса опустившихся до животного состояния людей. Они умеют любить и ненавидеть, дружить и помнить, они танцуют и поют. У каждого из них есть своя личность, свой характер, своё достоинство. Старик-прол ( Юрий Краснов) откровенно стебёт Уинстона, когда тот задаёт глупые вопросы о прошлом. Хозяин бара (Сергей Видавский) показывает смачный фак партийным «товарищам». Скорее всего, пролы и в политическом смысле не так просты, как может показаться.

Ну а Рози (Анастасия Броварец) — это Рози. Она не только поёт смелые песни и помогает Джулии с её мелкими шалостями против партии, но и идёт на по-настоящему смелый поступок. Разбить монитор — это серьёзное дело. И, будьте уверены, на всех континентах есть не один десяток таких измученных тяжким трудом, но гордых женщин с горячим сердцем, как бы их ни звали.

Такая расстановка акцентов показывают исходную слабость концепции романа — если партия, действительно, хочет и может удержать власть, она должна всерьёз заняться пролами, а не оставлять их наедине с собой. Трудно понять — потерял ли Оруэлл в действительности надежду на пролетариат — а ведь о силе организованного рабочего класса он знал не понаслышке — или специально поставил Большому Брату бельмо на его всевидящее око. А вместе с ним оставил читателю огонёк надежды в беспросветной ночи ангсоца.

Возможно, убеждение партийных бонз в том, что пролы не восстанут — попытка выдать бедность за добродетель, как это часто делают современные идеологи. Ведь если бы партия попробовала раскинуть щупальца своей пропагандистской и репрессивной машины на всё население Океании, она бы просто лопнула. Даже на десяти процентах «внешней партии» машина даёт регулярные сбои, а как насчёт девяноста семи? К каждому пропагандиста и вертухая не приставишь, как ни старайся, в каждый дом монитор не подключишь. Всех не пересажаете, господин майор!

Ведь «внутренней партии» нужен прибавочный продукт, на который можно не просто хорошо жить, а жировать. Иначе — возвратимся к моей прежней мысли — зачем нужна власть, если она не несёт ни богатства, ни роскоши? Очень странно, что ни один из оппонентов Большого Брата не сказал: ребят, не врите, власть вам нужна не сама по себе. Власть — это средство, но никак не самоцель. Здесь же ещё один источник слабости Большого Брата, о котором не сказал ни Смит, ни О'Брайен. Рост развращённости и отрыв от реальности в среде «внутренней партии», в конечном счёте, приведёт к утрате ею контроля над обществом. Учитывая то, как глупо тратят награбленное у масс современные капиталисты и их чиновная обслуга — очень актуальная мысль.

Сама по себе идеология ангсоца — глубоко идеалистическая, напоминает смесь солипсизма и чучхе в её худших формах. Дескать, если партия захочет — огромный О'Брайен сможет летать по воздуху, и он не делает этого якобы только потому, что партии этого не надо. Но если какой-то предатель и террорист захочет сбросить О'Брайена с десятого этажа, то, чего бы там ни хотела партия — он разобьётся в лепёшку. Я читал подробнейший разбор маразма идеологии династии Кимов и разбирал как юрист трудовые законы КНДР. Так что передаю пламенный привет фанатам этой националистической диктатурки, которая уже даже ленится прикрывать свой срам красным флагом. Но это так — лирическое отступление.

Суть же такова: кто пропагандирует лживую идеологию, сам становится её заложником. И никакая дисциплина мышления, никакое двоемыслие тут не помогут. Рано или поздно ложь сожрёт мозги идеологам и железная хватка партии ослабнет. Постоянное сокращение словаря новояза — в помощь.

Пролы победят — а с ними и всё остальное человечество, ведь на их стороне любовь, правда и здравый смысл. Жертвы борцов за свободу — не напрасны, что бы ни думал Большой Брат, О'Брайен и даже сам Уинстон.

П. С. Можно ли смеяться над антиутопией?

Я очень долго распинался о контексте и содержании«1984», но очень мало было сказано о форме спектакля. А она заслуживает отдельного рассмотрения. Песен, как всегда, много, они становятся всё более сложными и интересными раз от разу. С трудом представляю себе, как встроюсь в этот спектакль в следующий раз — а ведь хочется. «Мой путь» — это прямая отсылка к «Фаренгейту». Есть множество других отсылок к другим спектаклям «ТеНера» — «Сукины Дети», «На дне», «Крабат» и даже «Голоса и флейты Эльсинора». Уверен, что более въедливый зритель мог бы найти ещё больше.

Но откуда взяться множеству песен, в том числе и слегка фривольных, в мрачной антиутопии по Оруэллу? Как такое можно допустить? Да запросто. Во-первых, спектакль - это воплощённая на сцене жизнь, а в жизни нельзя все стены мазать чёрной краской. Во-вторых, переходы от весёлых, почти карнавальных сцен из жизни пролов к двухминуткам ненависти или допросам создаёт эмоциональные качели, которые усиливают воздействие спектакля на зрителя.

Кроме того, смех — это важнейшее оружие борьбы с заполонившими наш мир злобными ханжами и буйными дураками. Они-то, как правило, пугающе серьёзны. По этой, кстати, причине моя любимая антиутопия — это «Война с саламандрами» Карела Чапека. Едва ли её когда-нибудь поставят на нашей сцене, хотя чем Верховный Саламандр не шутит.

Не удивлюсь, если некоторые песни из свежей премьеры потихоньку уйдут в народ. У меня же как у старого рокера возникла целая куча музыкальных ассоциаций — а раз уж у нас чисто английская антиутопия, то и музыка будет исключительно английская: от фолк-рока и психоделии до трэш-металла. Смотрите и слушайте под постом. Фото — по большей части мои, кроме двух помеченных.