Гросс-Егерсдорф. 1757 год.
Русская армия может быть страшной не только для противника, но, также, и для своего командующего. Особенно, когда тот, в общем-то добрый малый, но в воинском деле смыслит немного: вся его военная карьера, как это для того времени не парадоксально, прошла мимо рукопашных схваток и «маршей в ногу» под картечь. Формально – да, начинал он службу, как и все дворяне времен Петра Великого, с солдат гвардейского полка, но по факту в серьезных битвах ему участвовать не доводилось, хотя он и состоял в русско-турецкую войну 1735-1739гг при армии Миниха, но в качестве штабного офицера. Естественно, это наложило на его образ жизни свой отпечаток. Степан Федорович Апраксин любил обворожительных женщин, любил красиво одеться, при том не из солдатского сукна (дескать, грубая казенная ткань больно натирает тело, да так, что швы впиваются во все известные Анатомии промежности). Ещё наш генерал-фельдмарщал очень любил вкусно покушать и его почти бесформенное тело служило примером того, что соблюдать режим питания очень бы даже не плохо (да вот беда, холодильников тогда не было и запирать после 18:00 на кодовый замок было нечего).
Назначение командовать армией, которой выпала честь воевать с солдатами прусского короля, Степана Федоровича несказанно «обрадовала»… Ну так да! Венец (или-таки капец?), можно сказать, карьеры, командовать огромной кучей пехотных и кавалерийских полков, где половина состава существует только на бумаге, а также инженерными частями, рабочий инвентарь которых помнил чуть ли не времена Алексея Михайловича Тишайшего.
Понимая, что дело швах, Апраксин, как только его "допустили до тела" мягкосердечной императрицы, тут же все это и изложил, на что Елизавета Петровна "включила" слабую женщину и задала вопрос Петербургской Конференции «а какого ж …. вы, многоуважаемые господа, говорили, что и армия у меня сильная, и провианта, мол, достаточно?». – и генерал-фельдмаршал, получив от царедворцев за свою откровенность по шее, отбыл обратно.
Однако Степан Федорович нашел чем ответить Петербургу: с него требовали активных действий, но как требовали – Конференция писала письма смысл которых мог пониматься двояко. Таким образом, все прекрасно понимали что из себя представляет наша армия и ответственности за возможное поражение брать на себя никто не хотел. Так прошел весь 1756 год: Апраксину писались «скользкие письма», а он их исполнял ровно так как там написано, НО прежде пытался привести вверенные ему силы в надлежащий вид хотя бы численно.
Итак, в начале лета 1757 года мы перешли границу и ступили на землю королевства Пруссия.
Да, надо сказать, что в рядах российских войск на тот момент состояли казачьи части (донцы и небольшая часть запорожцев, всех вместе – около 20 000), а также башкиры (около 1500 человек) и калмыки (около 2000 человек). Связано это было с тем, что в регулярной кавалерии был серьезный некомплект и наше правительство вспомнило, что помимо «титульной нации» Россию населяет ещё немалое число других народов, у которых конная езда и воинское дело воспитываются в людях с младенчества. Притом в поход были отобраны лучшие из лучших в прямом смысле этого слова!
Вид наших иррегулярных частей приводил пруссаков в ужас, но это не относилось к обычным солдатам нашей пехоты и кавалерии. О чём я? А вот о том, что настолько немцы нас презирали, что обыватели смели нападать на отдельных солдат, а у кавалеристов даже забирали лошадей. С чего так? Ну, во-первых, у нашего войска был четкий приказ: обид не чинить. Во-вторых, немец тогда для русского – это учитель, это тот, кто умнее и грамотней тебя самого (плоды реформ Петра Великого, а также засилье иностранцев во времена Анны Иоанновны… ну так, а вы как думали, такое даром и быстро не проходит!).
Ну, и в-третьих, дорогой читатель, Фридрихом Великим восхищалась в те годы вся Европа, и тут мы, у которых последняя крупная войнушка была при царице Анне, да и то с османами! Русско-шведская война 1741-1743?? Я вас умоляю! Не тот масштаб, не тот противник!
Таким образом, наши военнослужащие, по состоянию на 1757 год, не имели опыта серьезной европейской войны и больше половины состава были новобранцами, которые и шагать в ногу-то даже толком не научились. О скорострельности линий я молчу.
Ко всему прочему прибавьте то, что русская армия имела невообразимое количество полковых обозов, что существенно затрудняло передвижение, а также полностью отсутствовала разведка и шли чуть ли не наобум, потому что осматриваться не умели совершенно. Кстати, калмыки, казаки и башкиры вскоре проявили себя как грамотные разведчики, и эта брешь была закрыта.
Так вот, говорю, когда командованию очень сильно надоела «бессмертность» прусского обывателя и было разрешено наказывать гражданских лиц поднимающих руку на наших солдат, то первыми этим правом воспользовались иррегулярщики. Да так, что в ответ на немецкое «Ваня/Джангар/Акрам, хватит, я больше так не буду!» - говорилось что-то вроде: «это тебе на будущее, Йохан, на будущее, что б вообще неповадно было!». В общем, орднунг восторжествовал!
Естественно, европейские газеты тут же заверещали о звериной жестокости «славяномонголов». Никто не писал о том, как прусские крестьяне и горожане вплоть до тяжких телесных расправлялись с русскими солдатами, а те им даже никак не отвечали, хотя что стоило даже средне обученному солдату уложить при помощи шпаги и фузеи пару-тройку обывателей… Вы мне не верите? Что ж, прошу вас тогда взглянуть на воспоминания Андрея Тимофеевича Болотова, русского офицера и участника Гросс-Егерсдорфского сражения:
«…всего важнее и достопамятнее, …что не только неприятельские войска, но самые прусские обыватели возмечтали себе, что все мы хуже старых баб и ни к чему не годимся. Почему ополчились уже на нас и самые их мужики и начали стараться причинять нам повсюду вред и беспокойство. <…> [Апраксин], будучи разгорячён и раздосадован всем тем, дал то злосчастное повеление, чтоб впредь, ежели где подобное тому случится и обыватели поднимут на нас руку, не щадить бы и самих жителей и разорять селения таковые. Но таковое несчастное повеление не успело излететь из его уст, как тотчас нашими казаками, калмыками и другими лёгкими войсками употреблено было во зло. Они, будучи рассылаемы всюду и всюду для разведывания о неприятеле, не стали уже щадить ни правых, ни виноватых, но во многих местах от жадности к прибыткам начали производить великое разорение и жителей не только из селений разгонять, но оных мучить, бить, грабить, дома их опустошать и такие делать злодейства, бесчеловечия и беспорядки, какие одним только варварам приличны и кои не только влияли величайшую к нам ненависть и злобу, но и покрыли нас стыдом перед всем светом… Учинённые ими разорения самим нам обратились после в существенный вред и сделали то, что все предпринимаемые в сие лето и толь многочисленные труды приобрели нам только единое бесславие, а пользы не принесли ни малейшей …»
Андрей Тимофеевич, конечно, сожалеет о том что случилось, но ему оное положено (дворянин всё-таки!), я же скажу: САМИ НАПРОСИЛИСЬ!
В общем, в такой вот обстановке, скрипя телегами, мы усиленно маневрировали. Поскольку Его Величество король Пруссии не искал себе славы победителя «азиатских орд», то восточную часть своего королевства он оставил на пожилого генерала-фельдмаршала Иоганна фон Левальда, мол пусть старик порадуется на склоне лет тем, что русских разбил, а у меня дела, дела, и ещё раз дела! Король как-никак! А что б радости у старого вояки совсем не было предела – вот ему армия в чуть меньше 30 000 солдат… Ой, я вас умоляю, и что с того что русских 100 000? Они воевать-то умеют? Да и разделиться они решили: часть пошла с Фермором на Мемель, а другая часть, с Апраксиным – на Гумбинен. Справится!
Короче, фон Левальд не сильно обрадовался такому ходу событий, но человек военный, а, значит, приказ превыше всего (прибавьте к этому прусскую военную школу). Однако, и Апраксина совсем не грело то, что против него не сам король, а только один из его фельдмаршалов. Немцы и русские усиленно маневрировали, при том с одной стороны будто желая встретиться, а с другой – не слишком к тому стремясь. Прусский военачальник рассчитывал на внезапный удар, который мог бы свести на нет численное превосходство русских, ну а Степан Федорович, видимо, просто хотел что бы от него отстали, мол ходили мы, ходили, никого не нашли… А не пора ли нам, господа, на зимние квартиры?
Однако, после переправы через реку Прегель, как раз у Гросс-Егерсдорфа, и попадания в болотисто-ручейную местность, наша армия 19 (30) августа 1757 года с удивлением обнаружила пруссаков… Почему с удивлением? А потому что Апраксин, оставаясь верным себе, не производил никакой разведки местности отправляя 55 000 человек через речку наобум! Да ещё и 2 дня бездействовал. Единственное играло в нашу пользу что рядом был дремучий лес, а, значит, пехоту фон Левальд, имевший под своим началом 28 000 штыков и сабель, применять будет ограниченно ибо лес – первый друг дезертира!
Вместе с тем, радости у нас очень мало: ряды смешались, куча телег создала пробку, да тут ещё немцы не теряются и открывают по нашим «сбродным» частям огонь. В первые часы сражения наш генерал Василий Абрамович Лопухин, части которого подверглись наиболее серьезному удару, получает тяжелое ранение, успевает попасть к пруссакам в плен и быть тут же отбитым своими. Истории известны его последние слова, которые он сказал, умирая на руках у своих солдат: «Теперь я могу умереть спокойно. Я выполнил свой долг перед государыней». Наша надежда на лес не оправдалась – Левальд, видимо используя для «сохранения» своей пехоты кавалерию, смог его преодолеть. Ко всему прочему, утренний густой туман застилает поле Гросс-Егерсдорфа и противники, порою, ориентируются друг на друга только интуитивно и по звуку барабанов и флейт.
На наши ряды устремилась прусская кавалерия, а ей в противодействие тут же были направлены казаки, башкиры и калмыки, которые были вооружены значительно слабее кавалеристов противника, не имели такой организации, и все же рубились столько, сколько могли, но были вынуждены отступить. Увы, не знали бравые немецкие конники, что всё это «конкретное заманилово», и понеслись во след нашими иррегулярным частям. Те же, в свою очередь, вывели их ровно под огонь русских пушек.
Пруссаки продолжают наступать стремясь добить наши уже измотанные части, которые не получают подкрепления, но мы держимся, хоть и с трудом, используя все имеющиеся ресурсы, отбивая атаки прусской пехоты и кавалерии, «раскаляя» свои пушки добела. Наша кавалерия, порой уже в смешанном виде (драгуны вместе с казаками и башкирами), систематически контратакует, сдерживая агрессивный порыв неприятеля. Долго так продолжаться, конечно же, не может, и тут возникает вопрос: или стоять насмерть или организованно отступить.
«Я вам покажу отступить!» - наверное крикнул генерал Петр Александрович Румянцев, и пробравшись с одной только пехотой через лес (а наша армия могла себе такое позволить – ходить через лес и не бояться, что войско разбежится), ударил свежими силами по противнику. Враг был ошеломлен и дрогнул. Более того, возможно, что пруссаки решили что столкнулись с крупными силами русских пришедших на подмогу, а, потому, «пора удирать», при том драпать попав под огонь собственной артиллерии. Такие дела!
Кстати, ещё больше они были бы ошеломлены, если бы узнали, что Румянцев действует на свой страх и риск, никого о том не ставя в известность!
Потери в сражении у нас были примерно равными: 5 000 у Левальда, и 5500 у Апраксина (в других источниках – 4500 и 5000).
В общем, победив в сражении и положив там несколько тысяч солдат, Степан Федорович Апраксин, вместо того чтобы следовать дальше, решает вот так вот просто бросить все и отступить (при том оставив ещё и раненных на милость врага). Как он потом на следствии скажет, у него не было возможности для дальнейших действий из-за нехватки провианта, а также отсутствия достаточной суммы для его закупки. Что это было: некомпетентность, трусость, боязнь будущего императора уже один Господь ведает.
Кстати, Гросс-Егернсдорф вскрыл ещё одну проблему в русской армии: отсутствие организованной медицинской помощи в полевых условиях, когда раненных было негде разместить, а также отсутствие достаточного количества квалифицированных кадров от военной медицины. Всё это приводило к тому, что раненный рисковал если не умереть, то стать инвалидом.
Что ещё сказать…
Государыней-императрицей Елизаветой Петровной был высоко оценен вклад калмыков и башкир в наше общее дело (т.е. в защиту внешнеполитических интересов государства) и их храбрость на поле боя: им, наравне с солдатами регулярной армии, было велено выплатить денежные средства в размере трехмесячного жалования. Однако, получили они это только через 10 лет, ибо царские казнокрады и бюрократы никогда не стеснялись обворовывать честных слуг нашего Отечества.
С уважением ко всем прочитавшим,
Хандога Дмитрий
https://vk.com/catx2 (наш авторский паблик. заходите, рады всем!)
https://vk.com/kaiserundallah (наши партнеры)