Учитель учителей…

(Кангун С.И. Интервью, воспоминания и размышления о жизни и профессии)

* * *

– Самуил Ильич, где проживала ваша семья во время ВОВ?

До войны моя семья проживала в городе Киеве, и когда началась война моего отца, он был учителем математики, в первый же день призвали в армию. По военной специальности он был сапером. И, видимо, повоевать ему удалось месяца два, потому что уже с пятого августа о нем в Управлении потерь Красной армии сведений не было. Мать и нас братьев: старшего и меня, успели из Киева эвакуировать. Мне 3 года было и поэтому конечно достаточно смутно помню некоторые вещи. Помню тащились на поезде в теплушках через всю страну пока не довезли нас до…, такой посёлочек Гузар Кашкадарьинской области Узбекской ССР. Единственно, чем может быть примечательно это место - в начале войны там стояла польская армия Андерса, которая потом ушла в Иран - не захотела с нами сотрудничать. Запомнилось может потому, что в этом поселке, значит, мать моя была и моя была с братом двоюродным - который на год старше меня был. Благодаря которым, собственно и остались живы, потому что мать до войны специальности не имела, - двое детей.. А тетка была квалифицированным бухгалтером и ей сразу нашлась работа и, собственно говоря, ей мы обязаны тем, что остались живы и её сын, и я. Вот. Мать потом устроилась кухонной работницей на кухню, где питались солдаты этой польской армии Андерса. Жили мы в каком то глинобитном домике: знаете, рубленая солома смешивается с навозом и потом всего этого лепится избушка, которую я в детстве, помню, чуть не спалил: потому что виде люди курят и решил тоже. Свернул что-то из ваты, видимо, вот и попробовал покурить, видимо голова у меня закружилась я упал и, наверное, сознание потерял. Слава богу что, значит, ничего не зажглось при этом. И как мы с такими же пацанятами как и я собирали в пустыне черепашьи яйца. И если удавалось их найти, это было лакомство. Видимо и ферма как там была. Потому что, помню, привезли им жмых - такие вот зеленоваты плитки - для коров. И мы пацанва малая таскали эти плитки и нам они каз вкуснейшим лакомством, хотя сразу слюна зеленая становилась от этих п. жмыха. Вот там мы были до 1945 года. Значит брат мой двоюродный был старше меня на год. А там была только начальная школа и поэтому мой старший брат жил отдельно от нас - в областном центре, где была семилетка. А я, когда старший двоюродный брат пошел в школу, вместе с ним конечно приперся туда. Ну учительница посмотрела на меня, вздохнула, дала какой-то листочек, карандаш и посадила на заднюю парту и я там сидел и изображал из себя ученика. Киев же был освобожден в конце 43 года, а в 1945 году, или к 1945 году стали возвращаться люди в Киев. Но, поскольку Киев был сильно разрушен, то возвращаться разрешалось только тем, на кого приходил вызов, то есть, если завод, фабрика или учреждение присылали вызов на своего работника, это служило пропуском для того, чтобы вернуться обратно. Ну а поскольку отец у меня погиб в августе 41-го, присылать вызов нам некому было. Пока не прислал такой вызов дядька - инженер-строитель, который работал в Кременчуге, - это километров 70 от Киева. Вот мы туда добрались, а дальше фактически подпольно на пароходе от Кременчуга до Киева добирались. Я помню, как мать нас все время загоняла вниз в трюм, боялась, что если будут на палубе проверять билеты, документы, то окажется что мы нелегально в Киев. Когда вернулись, то оказалось, что та комнатка, которая была у нас до войны, занята уже, и год мы жили то у одной тетки, то у другой тетки, которые сами жили в достаточно стесненных условиях. Поэтому не очень довольны были этим. Но пока моя тетя, с которой были в эвакуации, не сказала: «Бедовали там и сейчас приходи ко мне. Комнатка у нее была 9 метров. И когда спать ложились, единственное место, которое для меня находилось, это под столом, потому что другого пространства уже, так сказать, не было. Ну а старший брат, он был старше меня на 9 лет, сразу пошел в автотранспортный техникум, потому что там давали общежитие и там стипендию получали. Чтобы, так сказать, легче было. Но по обычаям того времени мать писала во все инстанции, прежде всего любимому товарищу Сталину, и через год комнату нам все-таки вернули. И я помню, как занявший ее товарищ грозился, что чуть ли не на пороге нас пристрелит, если мы на пороге комнаты появимся. И сосед подполковник у тетки одной жил. Тогда все-таки некоторое братство фронтовиков, когда те кто вернулся с войны, с сочувствием относились к тем, у кого отца не вернулись. У него дочка была примерно моего возврата, мы часто вместе играли и он смеялся, помню, что мне почему-то не удавалось слово «леопард» и я произносил «леопарад». Вот он одел свою форму военную со всеми регалиями, пистолетом и пошел с нами вселять нас в комнату. И в первую ночь у нас из всей мебели был один матрас, такой раньше был пружинный матрас, и то прорванный. На нем мы все, так сказать и улеглись. А потом мой старший брат неделю ходил в мастерскую где перетягивают матрасы, неделю стоял в дверях и смотрел как это делается. И через неделю сам перетянул, и появилась у нас, так сказать, первая мебель. Вот это вот все до 1945 года. В 1945 году, когда мне надо было в школу идти, а школы только восстанавливались. Мест в русской школе не было и я первый год учился в украинской школе. Потом это надолго въелось. Ну украинский язык изучался вообще все годы обучения, и я помню, что даже когда студентом стал украинизмы типа «тудой» и «сюдой» у меня были в речи еще достаточно долго.

– Самуил Ильич, а вот на момент начала войны состав вашей семьи это отец, мать… и вот мы с братом - 4 человека.

– И вот следующий вопрос: При к обстоятельствах вы узнали о начале войны?

Ты знаешь, я думаю, что мы вряд ли понимали тогда, ну что в 3 года можно понимать. Единственное что запомнилось, что когда успели мы чуть ли не в предпоследний эшелон сесть, видимо настолько поспешными были сборы, что к концу войны оказалось, мать даже фотографию отца не успела взять и была с нами малюсенькая такая фотокарточка. Мы ее долго уговаривали потом, когда стали постарше, отдать ее увеличить. Но мама боялась, что ее потеряют и кончилось тем, что она действительно ее потеряла. Когда были уже там, в эвакуации, появились фильмы «В 6 часов вечера после войны» и другие, начало приходить осознание… да…! Там же кроме эвакуированных, были ещё и местные жители, узбеки. И когда приходила похоронка, устраивали своеобразные поминки, варили плов и всем детям в ладошки по горсти насыпали его... и для нас это было реальное ощущение того, что идёт война! В этом возрасте ведь было тяжело понимать, что такое война и чем она грозит…

– А из вашей семьи кто ещё ушёл на фронт?

Да у нас больше некому было уходить, мне было 3 года, а брату 11. А так все мои двоюродные дядьки уия фронт. Двое из них вернулись потом. Муж этой тёти, с которой я был в эвакуации, тоже погиб на войне... Двое вернулись, они были военными врачами, поэтому может быть уцелели.

– Самуил Ильич, вот вы говорили что приходили в школу, а вы помнит школа помогала фронту?

Нет! Понимаешь, там школьников было мало посёлочек такой, что даже на карте не найдёшь. Когда я стал взрослым, отчаянно хотелось съездить туда, посмотреть. Но как-то за всю жизнь не получилось, туда выбраться... Там буквально несколько человек было в классе, поэтому у меня нет таких воспоминаний - чем помогала школа фронту. Пс только когда хлопок сеяли и хлопковая пыль везде была, в воздухе, почти все туда приехали не могли открыть глаза, потому что они были залеплены сплошной коростою. Такое впечатление, что корка на глазах. Её сдираешь, промываешь глаза. И как сезон начинался, так и постоянно повторялась процедура по освобождению глаз.

– Вы помните своих одноклассников, учителей?

В Киеве конечно, я же там пошёл в первый класс.

– А в эвакуации нет?

Нет, я же в эвакуации был приходящим слушателем. Старший брат пошёл в первый класс, и я времена приходил с ним, когда н было податься. Чтоб я не мешал, учительница меня садила на заднюю парту

– Вы помните, в какие игры вы тогда играли?

В какие игры? В футбол очень активно играли и причём играли чем попало. И когда брат на свою стипе] которую он получил в техникуме, купил мне кирзовый мяч и подарил, то величайшее счастье было. Мы жили в Киеве на улице Кудрявская, это район деревянных домов. И рядом был ликероводочный завод, а ещё через несколько дворов, в годы войны, размещалась подпольная радиостанция какого-то видного известного подпольщика нашего в Киеве… и там улочка были тихая, и мы играли в футбол именно там… и помню первое тяжкое горе, которое я пережил. Мимо шёл какой-то полупьяный взрослый парень и как саданул по мячу, что он забор перелетел, а сторож, паразит, нам этот мяч не вернул. Я наверное, после этого, дня три рыдал, было тяжело в себя прийти, так как это был подарок брата.

Помню была такая игра - пристеночки, знаете такую? Это кс монеткой об стену били. И нужно было ударить так, чтоб растяжкой достать эту монетку от стены. А у меня старший брат собирал коллекцию монет... Не знаю, что бы случилось, если бы он узнал, что я петровский рубль проиграл из коллекции…

– А вы помните, о чём вы мечтали, в годы войны?

Знаешь, я тебе скажу так, первые год - два, вечерами сидишь на подоконнике и думаешь, принесёт ли мать хлеба с работы или не принесёт. Это была единственная мечта в те годы. Дальше уже, когда я первый год отучился в украинской школе, потом перевёлся в русскую школу, то наверное так же как у всех детей, отец… Тогда ещё бывало, что к некоторым возвращались пропавшие без вести отцы. Конечно первые годы надеялся, что может случиться чудо и он тоже вернётся…

– А вы можете рассказать, как жилось вашему брату в эвакуации?

Я говорил, что в нашем посёлке была только начальная школа, а один родственников как раз в областном центре был, не помню кто он специальности, но работа нашлась. У них двое своих детей было и Саша, брат, там у них закончил семилетку. В Киеве с отличием окончил техникум и его без экзаменов взяли в политехнический институт. Но тут военное министерство предложило ему на выбор любое военное училище и он выбрал танково-техническое, поскольку оно было в Киеве. В его жизни был такой эпизод, когда он военный билет получал в училище, то в его метрике было написано не Саша, а Шура. И пришлось по суду доказывать, что Саша и Шура это одно и то же имя. Помню, мать ездила на этот суд как свидетель, и огромную сумку грамот предъявила судье, на что она сказала: «Ну что ж вы, мамаша, так неаккуратно эти грамоты носите». После окончания, по первой степени, он выбрал Калининград и я после школы уехал к нему, он уже старлеем был.

– А в годы эвакуации ему приходилось какую-то работу выполнять?

Ну а какую работу там могли выполнять мальчишки 14 лет?! Ему к началу войны было 12 лет. Ну наверное то же самое, что делали школьники по всей стране- дежурили госпиталях, выступали перед солдатами... это конечно было для всех школьников! Причём нужно сказать, что в Узбекистане в то время было гигантское движение, думаю достаточно искреннее, по приюту детей-сирот и в узбекских семьях были сотни тысяч таких детей.

– А какое материальное положение было у вашей семьи, в годы войны? О каком материальном положении можно сказать, если работы в этом посёлке не было! Хорошо, что хоть какая-то часть польской армии, Андерса там стояла и мать пошла к ним работать посудомойкой. А если ты говоришь о материальном положении, помню когда мы ехали обратно, мать насушила два мешка сухарей и выдавала нам по два в день. А жрать хотелось отчаянно, простите за выражение, не есть а жрать, провертели дырку в одном из мешков, и потихонечку таскали их оттуда.

– А как вы питались, одевались, обувались?

Я тебе вообще скажу так, - до того, как я стал студентом, я в вообще не помню, чтобы мне хоть раз купили хотя какой-нибудь ну скажем костюм. Первый костюм, значит, я купил когда приехал на каникулы зимние после первого курса, как раз получил повышенную стипендию, вот и приехал, и мать повезла в универмаг, где работал дядька и часа три искали костюм который был самый дешевый но в тоже время не слишком приличным выглядел. Вот это был мой первый костюм.

– А в годы войны?

А до этого донашивал то, что так сказать от двоюродных братьев осталось, они все старше меня были, а в годы войны я не помню. Да и не имело это никакого значения.

– А кушали что?

Эх, если я говорю, что мы даже жмых этот таскали у коров, считали что это величайшее лакомство и грызли, так сказать, то можно представить, чем и как мы тогда питались.

– Что вам известно о детских домах в годы войны?

Ну вот когда мы в Киеве уже учились в 55-й школе, там у нас в класс ходило несколько ребятишек из детского дома, с нами они учились, а потом возвращались после уроков в детский дом. И как то они держались особняком, не особо шли с нами на контакты. Вот такое первое знакомство было. Знаешь, что характерно, после военных годов, конечно, положение семей ни у всех было одинаково; у кого то лучше было, у кого то хуже. И когда, так скажем, детвора так 12-13 лет гуляла, мать кого то звала, там на хлеб повидло намажет, и если что, то было так, что никто не осмеливался выйти с этим более лучшим куском. Вот все это было признаком всеобщего равенства, оно подчеркивалось, демонстрировалось. Если что у тебя есть другие возможности, блага, просто считалось неприличным демонстрировать. Уже потом, попозже, конечно разница это стала сказываться больше.

– Были ли в вашем населенном пункте госпитали?

Вот в этом маленьком поселочке нет, где я жил там госпиталя не было. А в областном центре Таршире, конечно был.

– А что вы можете сказать о нем?

Что я могу о нем сказать: я там не был, там старший брат был.

– А приходилось вам участвовать в жизни в боевых действиях?

Ага! - в три года взял винтовку и пошел. но в боевых действиях, если можно выразиться, я тебе скажу, уже будучи взрослым человеком участвовал. Уже после того как я отслужил срочную службу в армии, причем, когда я служил, то как раз вышло постановление Совета министров о том, что лица призванные в армию после ВУЗА, могут сдать экзамены в армии на офицера запаса. И в том случае срок службы сокращается на год. Нас таких в дивизии оказалось 6 человек. Всего лишь мы месяца три ходили по четыре вечера в неделю в штаб дивизии, где с нами проводили занятия по тактике и по прочим вещам. Сдали эти экзамены, и поэтому, я не три года, а два служил. Правда меня хотели в спортроту отдать, поскольку я тогда прилично бегал по первому разряду. Я руками и ногами от этого дела отбивался, и хорошо сделал, потому что иначе я бы и третий год сидел бы точно в этой спорт роте. А потом уже через 6 лет после того как я вернулся и со своей родной танковой дивизией, ходил в чехословацкий поход в 68-м году.

Целый месяц мы стояли на границе. Получилось так, что я попал в ту же дивизию, где проходил срочную службу. Дивизия была расформирована на две части: два полка быстрее перешли через границу, а остальные задержались. Двое суток без остановки наши танки шли через Польшу и ГДР. Представьте себе: глубокая ночь, узкие улицы европейских городов, вдоль улиц плотными рядами стоит местное население. И мы на этом фоне едем на танках с приличной скоростью 50 километров в час. Иногда бывало, что танк не мог вписаться в поворот и сносил угол дома… Потом дивизию нашу остановили, мы стояли в горах, где были очень узкие горные серпантины, на расстоянии 50 метров друг от друга. И просто палили в воздух. Напряжение, конечно, было очень большое. Когда мы заняли чешскую пограничную заставу Божий Дар, которую чехи просто бросили и ушли, никто не мог поверить, что это так. Целые сутки наши солдаты с миноискателями ползали по ней, пытаясь найти «сюрпризы». Отношения с местными жителями у нас, мягко говоря, были сложные, особенно с молодыми чехами. Те, кто постарше, еще помнили Великую Отечественную войну. Однажды разведка нашего полка улетела в Карловы Вары: там все стены и крыши были исписаны лозунгами типа «Ленин, встань, Брежнев с ума сошел». Я бы соврал, если бы стал утверждать, что в то время большинство людей не сомневалось в том, что мы все делаем правильно. Борьба за укрепление основ социализма, противостояние вводу американских войск… Только потом наступило отрезвление.

Известно, что в армии есть такое движение взаимозаменяемости специалистов: механик танка может в случае чего заменить командира, а командир – сесть за рычаги. Вот такие «специалисты» зачастую приводили к жертвам. Однажды, когда шла колонна и танки замедляли ход, кто-то случайно попал между боевыми машинами. Тогда я первый раз увидел, как выпрыгивает из груди человеческое сердце. В Чехословакии было 600 тысяч войск. И кроме наших были еще венгры, болгары, поляки. Но таких вот боев, как в кино, не было. Были взрывы, бросались бутылки с зажигательной смесью, но больших наступлений не было. То, что Чехословакия заставила нас всех думать, это так. Когда мы вернулись оттуда, еще долго задумывались: что мы там делали и почему к нам так относились?

– Расскажите, Вы помните День Победы?

Да конечно. В общем такое ощущения было, что все люди братья. Все обнимались, плакали через одного, все чем могли угощали друг друга. То что было, вытащили на улицу. Вот и конечно, знаете ли песню эту: «Со слезами на глазах»? Самое удивительное то, что когда эта песня была написана - ее запретили. Ее же не пускали долго исполнять и впервые ее исполнили на день милиции, то ли еще где то. Потому, что это за Победа со слезами на глазах и так далее? А это действительно было гак.

Вот кого я видел, ну у через одного не вернулись либо мужья, либо отцы, либо сыновья с фронта и так далее. Поэтому конечно ликование было не больше, или наоборот плача было не меньше, чем ликования. Сначала конечно бурно радовались, а потом кто как. Я кстати должен сказать, что как то так получилось когда я рос, потом когда я уехал из Киева, мать не показывала похоронку, которую она получила на отца. И только несколько лет назад, когда мой старший брат ушел из жизни, и его жена, продавая квартиру, видимо там чистила все так сказать, что там было, нашла этот документ. Я спускаюсь вниз, почтовый ящик открываю, вдруг конверт. Открываю этот конверт, а там записка лежит: «Это по праву принадлежит тебе.». Там 2 диплома моего отца об окончании Винницкого социально-политического института, потом Киевского педагогического и извещение.

Потом на сайте министерства обороны открылся такой сайт специальный, где можно получить сведения о тех, значит в войну был. Мы сыном залезли туда, пытались посмотреть, что-нибудь найти. Но единственное, что мы нашли, это то, что полевая почта 970, осб 594 (3-1), что родился в Хмельницком районе, Винницкой области, призван в Киеве городским военкоматом, и что прислано извещение в Бухарскую область, поселок Гузар до востребования и все… больше ничего... Я подозреваю, что когда бои были под Киевом, и Киев потом был сдан, потрепали наши части здорово, и все так произошло...

– Он рядовым ушел?

Да рядовым, несмотря на то, что он был учителем математики, директором школы перед войной, - ушел рядовым сапером.

В 1970 году я прошел по конкурсу и приехал в Красноярск из Калининграда. Самолет приземлился в аэропорту «Емельяново» с опозданием. И поэтому я чуть не остался в этот день на улице ночевать. К счастью, нашлось место в общежитии на ул. Робеспьера. Вскоре я уже вел первую лекцию. Вот так, сразу с корабля на бал… Год я прожил в этом общежитии, что было довольно забавно. Меня поселили в большую комнату на втором этаже, где стояли четыре пустые железные койки и одна моя. И всех, кто приезжал, в качестве нагрузки определяли ко мне в эту комнату. А однажды по поручению крайкома комсомола студенты пошли по общежитиям, чтобы выяснить, где и как кто живет. Среди них оказались ребята, которым я читаю лекции. Когда они увидели мою комнату, у них был вид, будто их по голове стукнули. Вечером они устроили гигантский скандал в парткоме на тему «Куда вы нашего преподавателя засунули?!». В результате меня перевели в отдельную маленькую угловую комнатку размером всего 9 метров, на третьем этаже. Но беда была не в этом: на этаже жили одни девочки! И когда мне надо было выходить в коридор, я сначала долго не решался выйти за дверь. Долго стоял и ждал удобного момента. Дело в том, что девушки, когда живут сугубо женским коллективом, немного расслабляются. По коридору они ходили, мягко говоря, не совсем одетые. Я сначала терпел, а потом все-таки как-то высказал свое мнение по этому поводу на курсе. Был большой рев, но потом девушки стали выходить в коридор в нормальном виде. Через год я поменял свою квартиру в Калининграде на Красноярск и уехал из общежития. С тех пор у меня все нормально, работаю и живу потихоньку.

Жена моя, Нина Петровна, всю жизнь проработала добросовестно и весьма успешно учителем истории и обществознания. Старший сын Александр закончил медицинский институт. Он очень хороший специалист, у него прекрасный диагностический дар. В свое время он даже пытался совмещать медицинскую деятельность и автомобильный бизнес. Младший сын Евгений получил высшее историко-психологическое образование. Учился здесь, у меня на факультете. Служил в воздушном десанте. Вообще, Евгений испробовал много профессий, работал даже санитаром. А потом, когда Александр стал развивать «Тойоту», потихоньку пришел к нему. Теперь он возглавляет свой автоцентр.

– Самуил Ильич, сейчас отношение к службе достаточно «прохладное», но в Вашей биографии это важные страницы. Так?

Да, так. Я уже говорил, что в 1968 году как офицер запаса я был призван в чехословацкий поход на три с лишним месяца. Когда приехал в Красноярск и отправился в военкомат, чтобы встать на учет, то военком очень пристально рассматривал мой военный билет, где было написано, что я выполнял некое спецзадание. Он вертел его долго в руках и спросил: «Что это за спецзадание?» Пришлось объяснять, что защищал идеалы коммунизма в Чехословакии. Но наряду с Чехословакией, еще я побывал на больших военных учениях «Двина» в 1970 году. Несмотря на это в том же 1970-м году защитил диссертацию и уехал в Красноярск, в педагогический институт.

Здесь надо сказать не столько об армии, сколько о тех событиях, что с ней связаны.

Помню, накануне чехословацких событий мы целый месяц стояли на границе. Получилось так, что я попал в ту же дивизию, где проходил срочную службу. Дивизия была расформирована на две части: два полка быстрее перешли через границу, а остальные задержались. Двое суток без остановки наши танки шли через Польшу и ГДР. Представьте себе: глубокая ночь, узкие улицы европейских городов, вдоль улиц плотными рядами стоит местное население. И мы на этом фоне едем на танках с приличной скоростью 50 километров в час. Иногда бывало, что танк не мог вписаться в поворот и сносил угол дома… Известно, что в армии есть такое движение взаимозаменяемости специалистов: механик танка может в случае чего заменить командира, а командир – сесть за рычаги. Вот такие «специалисты» зачастую приводили к жертвам. Однажды, когда шла колонна и танки замедляли ход, кто-то случайно попал между боевыми машинами. Тогда я первый раз увидел, как выпрыгивает из груди человеческое сердце.

Потом дивизию нашу остановили, мы стояли в горах, где были очень узкие горные серпантины, на расстоянии 50 метров друг от друга. И просто палили в воздух. Напряжение, конечно, было очень большое. Когда мы заняли чешскую пограничную заставу Божий Дар, которую чехи просто бросили и ушли, никто не мог поверить, что это так. Целые сутки наши солдаты с миноискателями ползали по ней, пытаясь найти «сюрпризы».

В Чехословакии было 600 тысяч войск. И кроме наших были еще венгры, болгары, поляки. Но таких вот боев, как в кино, не было. Были взрывы, бросались бутылки с зажигательной смесью, но больших наступлений не было. Отношения с местными жителями у нас, мягко говоря, были сложные, особенно с молодыми чехами. Те, кто постарше, еще помнили Великую Отечественную войну. Однажды разведка нашего полка улетела в Карловы Вары: там все стены и крыши были исписаны лозунгами типа «Ленин, встань, Брежнев с ума сошел». Я бы соврал, если бы стал утверждать, что в то время большинство людей не сомневалось в том, что мы все делаем правильно. Борьба за укрепление основ социализма, противостояние вводу американских войск… Только потом наступило отрезвление.

То, что Чехословакия заставила нас всех думать, это так. Когда мы вернулись оттуда, еще долго задумывались: что мы там делали и почему к нам так относились? Я помню, был такой эпизод. Приехали два офицера из Полтавского училища. Был воскресный весенний день. Возле заставы стояла довольно большая толпа чехов – женщин и детей. И офицеры решили подойти поговорить с местным населением. Мы к ним, а они – от нас… В те годы – 70-е – то, что говорилось вслух, очень расходилось с тем, что было на самом деле. И эта разница между провозглашаемыми принципами и реальной действительностью все больше бросалась в глаза.

–Ваше от ношение к людям, к жизни, Ваши увлечения, интересы?

Наибольший интерес, даже круг моих интересов связан с современной историей. Но в той или иной степени он связан с самим преподаванием. Есть большой опыт, поэтому я с удовольствием принимаю участие во внедрении инноваций в педагогической деятельности. Все-таки я 18 лет был деканом факультета, не считая тех лет, которые я был заместителем. Считаю, что отработал по полной программе. Работать вполсилы я не умею, думаю, что передал это качество и своим сыновьям: они такие же трудоголики, как и я.

Здесь очень хорошая кафедра, люди, работавшие здесь, оказали на меня большое влияние. Уже через семь месяцев меня пригласили на должность заместителя декана. Что касается моих научных интересов, меня всегда привлекали Великобритания и Ирландия. Наверное, сказался определенный романтизм, потому что тему я выбрал связанную с национально-освободительным рабочим движением. Тогда я был убежден, что у народа, который сам подвергался насилию, вырабатывается невосприимчивость к различным формам шовинизма и национализма. На самом деле это далеко не так, что понимаешь только взрослея.

Я передал это отношение жизни и работе своим детям, что в первую очередь важно как определенная нравственная планка, ниже которой нельзя опускаться, иначе потеряешь свое «я».Вообще, моя жизнь, биография связана с тремя «К», с тремя городами. По рождению я – киевлянин. После школы я уехал в Калининград. С одной стороны, мне хотелось самостоятельности, с другой стороны, у меня там служил старшим лейтенантом брат, все-таки родная душа. В итоге из всех возможных вариантов я выбрал Калининград. С ним связаны пятнадцать лет моей жизни. Там я окончил институт с отличием, был секретарем комитета комсомола этого института. Там женился, потом родились мои дети. После моего отъезда моя супруга, как жена декабриста, последовала за мной в Сибирь, в Красноярск. Наверно, ничего необычного в моей биографии нет. После института я служил в армии: должен был служить три года, но службу сократили на год. Вернулся, поступил в аспирантуру Ленинградского Герценовского института, попутно работая в школе.

У меня за плечами девять лет работы в школе. Три дня в неделю я учился, а три – преподавал. Очень хорошие у меня сложились отношения с ребятами. Когда я служил в армии, они написали письмо на имя командира моей части. Уж не знаю, что там было в письме, но мне дали отпуск на 10 суток. А служил я в Риге. Таким образом, мне удалось побывать на выпускном вечере моих ребятишек в школе.

Мое увлечение, автомобиль, хотя и сел за руль в 60 лет. Автомобиль позволяет раздвигать мир и дает новые ощущения, которых раньше не было. Помню, когда был на водительских курсах, то был один такой, который вообще не водил машину. Было много молодых, жены мужей, дети отцов, многие из которых водили, они пришли только за корочками. А мне нужно было именно учиться. Вот и научился.

Живу далеко – в Академгородке. А до этого мы жили на Взлетке, поэтому, раньше, я машиной почти не пользовался, если проводил весь день в университете. Мне было быстрее пешком дойти, чем идти за машиной, которая стояла у сына на работе.

Есть у нас и дача, но любви у меня к огороду, честно признаюсь, никогда не было. Я – абсолютно городской житель. Помню, как давали преподавателям участки в Минино, по четыре сотки. Поэтому у всех коллег дачи были рядом. И вот однажды была такая картинка: все идут работать, а я чуть позади. И моя супруга говорит: «Иди куда-нибудь, не смущай нас…» Видимо, совсем я не вписывался в ситуацию.

В свое время занимался спортом. В армии меня активно агитировали в спорт-роту. Я очень неплохо бегал, имел первый разряд по бегу на средние дистанции – 800 и 1500 метров. Увлекался шашками. До 60 лет я один-два раза в неделю играл в футбол в спортзале с сыновьями и товарищами. Люблю ходить. Могу себе позволить на лыжах пробежать, правда, в этом году не получилось ни разу выбраться. Раньше, когда я на несколько лет бросал курить, мог без всякой техники показать результаты, близкие к второму спортивному разряду. Видимо, за счет старых запасов, когда бегал, сохранилась выносливость. Я очень люблю читать – и думаю, что младшему сыну передал любовь к книгам: несмотря на свою занятость, он читает очень много. И даже меня перегнал в этом, потому как часть моего времени отнимает чтение специальной литературы. Могу отметить, что современная литература мне особого удовольствия не приносит.

– Есть такая интересная студенческая традиция на историческом факультете – день Геродота. Какой студенческая тусовка, говоря современным языком, была раньше и что дошло до наших дней?

Мне кажется, что раньше было даже интереснее и лучше: фантазию студенты проявляли настолько буйную, что поражали воображение. Эпоха античности, сцены средневековых пыток, Петровская эпоха воссоздавались студентами в аудиториях родного вуза. Я помню, как была у нас еще на первых «Геродотах» очень красивая девушка, и она на «Геродоте» появилась в образе гетеры – народ весь отпал. А еще помню эпизод, когда один наш выпускник Федя, очень высокий парень, играл Петра Первого. И преподаватель наш Борис Каренин бухнулся перед ним на колени: «Царь-батюшка, пожалуй денежку!» Федя сначала растерялся: как это, перед ним преподаватель все-таки, а потом сообразил быстро. Нашел в кармане металлический рубль и говорит: «Жалую я тебя, холопишко, рублем!» Когда наш факультет стал больше, уже не стало возможности собирать вместе и студентов, и выпускников. Поэтому мы разделили праздник на студенческий «Геродот» и вечер встречи выпускников. Думаю, что мы чем-то оставляем след в душах наших студентов, если они все-таки приходят к нам, чтобы встретиться, поговорить. Когда мы отмечали двадцатилетний юбилей, я попросил девушек-студенток посидеть внизу и зарегистрировать пришедших выпускников. И вдруг они прибегают ко мне с широко открытыми глазами: оказалось, что пришли три женщины-выпускницы 1948 года! Значит, есть что-то в жизни факультета, что не оставляет равнодушными спустя много лет… На мой взгляд, отношения между преподавателем и студентом далеко не из разряда таких, как в выражении «читатель почитывает, писатель пописывает». То, что на факультете работают хорошие специалисты, это правда. А еще много было тех, кто как граждане могли быть примером для студентов. При всем этом я скажу, что наш факультет никогда не был «сюсюкающим». Знаете, есть разница в понятиях «быть добрым» и «быть добреньким». Добренький – это от безразличия. Меньше хлопот. Наш факультет скорее жесткий: в плане требований, в плане сохранения традиций. И я надеюсь, что в течение долгого времени это сохранится. В Красноярске очень много технических специальностей, а вот гуманитарных – значительно меньше. Но я с оптимизмом смотрю в будущее нашего вуза.

– Время перемен в 90-е отразилось на страницах книг и учебников. А вам приходилось «переписывать» историю?

Мне часто задают такой вопрос: когда легче было преподавать историю – тогда или сейчас? Я совершенно точно могу сказать, что лучше, конечно, сейчас. Если не превращать историю в предмет «Чего изволите?», если не делать ее приложением к тем или иным политическим интересам, то возможностей у исследователей сейчас намного больше. Мне очень нравится фраза: «Историк должен быть хранителем совести нации». Историк должен максимально стараться формировать такой взгляд на мир, который бы позволил человеку думать, размышлять, не оглядываясь на обязательную идеологию.

– Спасибо Вам Самуил Ильич!

(См.: Устная история: человек в повседневности XX века. ... / Автор-составитель и отв. ред. Б.Е. Андюсев; КГПУ им. В.П. Астафьева. – 2012._Интервью провели Барков А.В., Иконников А.Г., Беньковский А.С. студенты исторического факультета КГПУ им. В.П. Астафьева)