Аксиома Гончукова

Арсений Гончуков написал «роман в новеллах», но вместо концептуально единых «Города» или «Марсианских хроник» Саймака/Брэдбери зачем-то смазал сальцем бечеву разрозненных текстов.

Несмотря на обещания развернуть в будущее «фрагменты зеркала» из «семнадцати этюдов» Гончуков нацеливает на него только осколок цифрового посмертия. Цифровизация кажется близким будущим, из-за чего находится под пристальным вниманием современников. Трудно что-то добавить к её сценариям, но Гончуков пишет так, будто не только не было плеяды посмертных фантастов от Дика до Замировской, но и таких популярных продуктов как «Видоизменённый углерод» или «Чёрное зеркало». Вдобавок Гончуков ставит милитант-оперу, грандиозную войну между живыми и оцифрованными, когда шестиметровый ходячий робот делает «пыщ». Масштаб закономерно не согласуется с формой — новеллам не удаётся передать большой нарратив, неотвратимую поступь истории. Из-за чего боевая фантастика Гончукова выглядит вполне в духе «ЭКСМО», с обязательными паукообразными смертоходами.

Новеллы должны были дополнять друг друга, прошиваться сквозными персонажами, иметь систему связующих образов, свой легендариум, описывать исток и опускать занавес. Но «роман» получился двумерным и непродуманным, вообще без валентных связей. Если рассматривать его как цельное произведение, оно разваливается из-за противоречащих друг другу параграфов, если же видеть в нём набор свободных историй — о каком романе мы вообще говорим? Так, чуть ли не единственный сквозной герой — учёный Фёдоров, придумавший оцифровку — появляется в двух историях из семнадцати. Помимо оцифровки, событийно скрепляет текст только война, и не понятно, то ли это война со сверхлюдьми, то ли с городскими повстанцами, то ли со сбрендившим ИИ, то ли с Цифрой, то ли с какими-то «лисами», а судя по финалу, этой войны вообще не случилось. Всё настолько раздроблено, что в финальной повести, «Цифре», автор ретроспективно составляет хронологию событий. Списанная с «Аниматрицы» летопись выглядит признанием собственного бессилия, когда вместо зеркала раскрошили стекло. «Доказательство человека» — это не роман в новеллах, а набор родственных текстов с высоким самомнением и непроработанным лором. «Любовь. Смерть. Роботы» как если бы их выпустило «ТНТ».

Стоит разобраться почему так вышло.

Арсений Гончуков злоупотребил таким приёмом как экспозиция. В большинстве новелл читателю в вопрос-ответной форме проясняют фантдоп. Новелла «Первый маньяк»:

— У него была такая возможность. Что само по себе, согласитесь, эм-м, дорогого стоит. Когда после войны в 44-м военные разработки наконец пошли в гражданку и все узнали и увидели, что такое настоящие нейросети и человекоподобные машины на их базе, Кретов сразу открыл собственную компанию — по сути, конструкторское бюро плюс цех по разработке и внедрению…

— Это все вроде бы понятно, Паш… Тогда все начали открывать фирмы и фирмочки, чтобы заработать на хлынувших в свободный оборот технологиях, но только Кретов занимался тем, чем занимался… Ведь так? — Андреев говорил медленно, но твердо, от окна не отворачиваясь.

— Да, Сергей Дмитриевич, именно так… — Парамонов сдерживался, стараясь говорить на столь важную для него тему ровным голосом. — Проблематикой искусственного интеллекта преступника и криминальными наклонностями ИИ занимался тогда только он… Пионер практически! Ну если не считать закрытых изысканий наших коллег, военных и спецслужб… Но Кретов пошел дальше, гораздо дальше.

В «Дне События» так же объясняется смысл праздника, который Россия отмечает вот уже сто двадцать лет:

— Ведь что такое День События? Ну? Гриш! Даже дети это знают… Ну, что? Исторически, так сказать… А?

Водитель посмотрел на Гришу в зеркало заднего вида.

— Знаю! Знаю я, конечно! — голос генеральского сына зазвенел колокольчиками. — Впервые в мире… сто… сто…

— Сто-о… два… дцать… — подсказал отец.

— …ле-ет на-зад… — заулыбался Гриша и быстро закончил заученную фразу: — Созданный Советами России первый в мире искусственный интеллект впервые в истории начал самостоятельно мыслить…

— И-и-и… чувствовать! — добавил отец, подняв палец вверх. — Потому что самостоятельность мышления автоматически влечет за собой способность эмоционального переживания… Так? Так ведь пишут в книжках, а, сын?

Тот радостно кивнул.

В хорошей фантастике читатель сам, на силе ума, разгадывает фантдоп. Вместо объяснения идёт расследование, подбор улик. Так появляется причастность, подлинная связь читателя с текстом. В дурной фантастике фантдоп непременно пересказывается в форме катехизиса. Так крепнет отчуждение. Чуть ли не в каждой новелле Гончуков вводит объясняющий разговор с той ощутимой ноткой дебильности, как если бы в нашем мире, на автобусной остановке или в кино, Пупа и Лупа начали бы проговаривать работу двигателя внутреннего сгорания:

Пупа нахмурился:

— Ты же понимаешь, что двигатель внутреннего сгорания — это разновидность теплового двигателя?

— Конечно, ведь топливная смесь сгорает непосредственно в рабочей камере, — ответил Лупа.

— Вот именно! Двигатель преобразует энергию сгорания топлива в механическую работу.

— Поэтому такие двигатели и называют химическими! — довольно закончил Лупа.

Очевидный бред такого обсуждения почему-то не кажется очевидным, когда речь заходит про технологии будущего. Новелла «Эллин»:

— Понятно, понятно… Войны за технологии переноса личности. Это я тоже предвидел. Человек отнимает у природы контроль над материальным ресурсом своего существования, и сразу начинается битва…

— А полтора года назад произошла, можно сказать, революция.

— Когда корпорации, обслуживающие госконтракты, сменили операционную систему? — хмыкнул Кирилл.

— Ну да, и заодно тип программного носителя.

Следующая ошибка Гончукова в том, что он не расширяет, а редуцирует. Он просто сужает какую-то идею в понятный образ, который сопровождает простеньким сюжетом. Вот что заявляет изобретатель цифрового бессмертия Фёдоров:

— И говоря проще, коллега, — продолжил он оживленно, — человек — ведь это информация, пучок данных, динамических, развивающихся, но все же…

Хорошая фантастика делает наоборот: сначала расширяет мир с помощью какой-то идеи, а уже потом сужает итог до понятного образа. Такой вот пикник на обочине. Строго говоря, Гончуков не мог поступить иначе, так как повествование хоть и забегает на тысячу лет вперёд, в сущности, остаётся днём завтрашним. Социальные связи, этика и мораль замирают на уровне XXI века, хотя они-то как раз и должны были измениться, ведь разгадка человеческого сознания — это абсолютная суть. После переноса сознания наконец-то начнётся Наша, а может — Их эра. Изменится почти всё. Прежние описательные модели окажутся бесполезными. Но Гончуков пишет не фантастику, а экстраполятику. Он берёт исторические нормативы поведения и примеряет их к будущему. Так, в новелле «Музей» расширяется идея либеральной свободы:

Если задуматься, вся мировая история — это требования одного человека к другому человеку признать его право на жизнь. Сначала права другой расы, потом гендерные войны, меньшинства, потом признание искусственного интеллекта, а потом и первых цифровых людей…

В новелле «Вектор-м3» Гончуков экстраполирует идею технической революции:

— Каждое подобное открытие открывало новую эпоху, прости за тавтологию… И каждому поколению, которое начинало пользоваться плодами этих изобретений, казалось, что новые масштабные открытия невозможны… Глина, появление глиняной посуды и зданий. Еще раньше древесина… Перед этим кости крупных животных, из которых наши предки делали дома… Много позже железо. Первая химия. Нефть, бензин, полимеры, пластик — все это вещи, очень быстро изменившие человечество и его образ жизни. Кардинально! Затем интернет и компьютеры – сломали историю! Изменив все, разом и навсегда… Ну а потом, через несколько сотен лет, — то, что мой институт придумал: оцифровка, цифровая эссенция, перемещение…

Почти семьсот знаков потрачено на захватывающую мысль о том, что научные открытия изменяют жизнь людей. Проза Гончукова присваивает общие места и трюизмы, чтобы выстроить из них бывшие в употреблении тезы. Естественно, что при таких вводных осевой конфликт звучит как-то так: «У цифровых есть разум, но нет материального ресурса». Попытка добыть его становится причиной войны, хотя война в «романе» разная. В новелле «Другое детство» Гончуков просто заменил нацистов на людей с имплантатами. Киборги начали войну за «новую мораль и философию сверхчеловеческого существования». Что за философия и мораль — не говорится.

И это третья ошибка сборника — в нём не доказывается человек, название ложное, никак не согласующееся с заявкой. В «романе» нет размышления, спора, позиций. Герои разоружены, а вокруг них такая же разреженная атмосфера. Одноимённая новелла крохотная, безыдейная, её участники уверенно отмахиваются от вопроса:

Люди не должны доказывать, что они люди. Никому. Никогда.

Что повторяется в финале, когда человечество стоит на грани войны с Цифрой:

И все-таки, знаете, думаю, люди не развяжут войну.

Я верю в них.

Да нет, я знаю, что не развяжут.

Знаю.

И это будет лучшим доказательством человека.

Две этих цитаты буквально все доказательства, которые приводит «роман». Вместо системы аргументации или художественных ситуаций, вместо визионерства и психологизма, Гончуков отвечает на поставленный вопрос беспроверочным утверждением. Это могло бы служить ответом в случае долгого романного делания, из трудных злоключений сквозных героев, из логики, общего, событийности, но одинокие новеллы не способны придать такому ответу сил. За ним ничего не стоит. Это полое слово. Наполнить его, сделать литым — вот задача литературы, но Гончуков ожидаемо сосредоточился на сериальной разбивке. Так, изобретатель цифрового бессмертия явно получил свою фамилию в часть космиста Фёдорова, который видел смысл существования в воскрешении умерших. Хороший ход, правильный. Но разве Гончуков интерпретирует философию общего дела? Как-либо критикует её? Расширяет? Хотя бы использует фёдоровские метафоры? Нет! Он всего лишь отправляет Фёдорова в космос, что, вроде как, должно веселить: космист в космосе. Всё, опять пустота. Референс без помет.

Тем же образом «роман» лишён хотя бы популярного переложения других философских концепций. Казалось бы, как можно писать что-то на тему сознания без Томаса Нагеля? Философ прекрасно иллюстрирует вторую, редуцирующую ошибку Гончукова. Знаменитую статью Нагеля можно перевести так: «Каково это — быть летучей мышью?», и это тот случай, когда поднятая проблематика получает ёмкий эквивалент. Будучи обыкновенным редукционистом, Гончуков без каких-либо проблем сводит человека до цифры, при этом не отвечая на неизбежные вызовы. Где границы нашего понимания? Каков будет субъективный опыт цифровых личностей? Будет ли он отличаться от нашего субъективного опыта? Не превратит ли оцифровка наше сознание в нечто совершенно непонятное для стороннего наблюдателя? К чёрту! У нас тут Цифра хочет собственные заводы «для производства боевых машин, роботов и оружия», чтобы пиу-пиу с людьми заняться. Гончуков попытался порассуждать о принципиально других людях, но не нашёл для этого важных сближений и разниц.

Из всех новелл Гончукову отчасти удались только две. «День Рождения» оканчивается прощанием цифрового духа со своим бренным телом. Он пытается убедить себя в ничтожности смертной оболочки, но в момент «кремации» неожиданно для себя издаёт оглушительный, испуганный рёв, полный экзистенциального ужаса. Это хорошо. Бахвалишься, бахвалишься… а потом кричишь. Да… всё так. Вторая удача — новелла «Поток». Она задаётся вопросом о «природе личности и источниках появления сознания»:

Рожденная, то есть воспроизведенная природой из природы, личность осознает свое единственное и неповторимое Я. Как это происходит? В ребенка заложены ресурсы для роста, он вырастает, и в нем пробуждается человек. Цифровой личности расти не надо, но как тогда у нее появится собственно личность, то есть осознающее себя Я? Копированием? Но личность — это индивидуальность. Автоматически? Но как и при каких условиях?

Цитата не отвечает на главное: когда, почему и как некое существо способно осознать себя? У того же Нагеля есть на этот счёт прекрасная формулировка: «Но в общем можно сказать, что некий организм впадает в сознательное состояние только тогда, когда быть этим организмом на что-то похоже — для него самого». Гончуков зачем-то спрашивает о вещах, которые уже были оговорены, но даже спрашивая не даёт своего толкования. В «Потоке» цифровым пытаются привить репродуктивную функцию. Попытка оканчивается провалом. Зато герой, рациональный программист Саша, находит свою любовь. Кончается текст так:

Как будто онемел огромный Саня, да и маленькая Ли вдруг растеряла все улыбки. Но они смотрели и смотрели – и тому, и другому казалось, что через долгий взгляд льется бесконечный поток энергии и любви. Светлый, согревающий, вызывающий в груди легкость и вибрацию поток, который невозможно остановить, прервать. Разве что медленно приблизить лица и наброситься друг на друга, чтобы снова заняться любовью.

Возможны две интерпретации. Рождение цифровой личности подвержено тем же неизвестным законам, что и людская любовь. Для этого обоюдного таинства нет общего уравнения. Либо же только человек способен творить новую жизнь. Он уникален, так как является проводником любви, а цифра проводит лишь электричество. Взгляд — связующий мостик между любящими, но цифра не видит друг друга, пребывает в другом пространстве. Хорошо? Хорошо! Но мало. Мостик не перекидывается на сторону ИИ, ведь в связанных с ним технологиях есть много непонятного, «серых ящиков». Например, мы не знаем как именно нейросеть отличает картинку собачки от картинки кошечки, но знаем принцип, по которому она это делает. Возникает этический вопрос: насколько уместно развивать технологию, непосредственную работу которой мы не понимаем? Не является ли любовь нашим собственным серым ящиком? Вот о чём было бы интересно прочесть, но Гончуков как всегда не идёт дальше картинки.

«Доказательство человека» оставляет ощущение скорописи, которую строчили в промежутках между написанием чего-то действительно важного. Текст повторяет не только сюжетные финты, но даже языковые образы: у двух разных детей из двух разных новелл одинаковые ноги похожие на «верёвочки». И вроде бы Гончуков мог скрыть недостатки нагнетанием драмы, но основа гончуковской «драматургии» — экспозиционный диалог без конфликта. В таком диалоге нет психологии, игры, хитрости, нет даже противоречия. Герои по очереди прочитывают фантдоп, который оканчивается переворотом ролей.

И можно было бы закончить теми банальностями, что писателю, собравшемуся говорить о будущем, необходимо обладать визионерским даром или хотя бы знать прошлые предсказания, но «роману» Гончукову сильнее всего не хватило прения сторон. Арсений Гончуков не опровергает и не доказывает человека, вообще никак не пытается его раскачать, словно его априорный хомо не способен даже пошевелиться. Но раз человек Гончукова столь устойчив, зачем же было писать социально-критический «роман»? Ответ лежит не в литературной плоскости: «Редакция Елены Шубиной» ведёт коммерческое наступление на поле фантастики, издавая в серии «Другая реальность» одну бессодержательную вещь за другой. Арсений Гончуков лишь ещё одно звено этой пустотелой цепи.

Что и требовалось доказать.