Анна Баснер, «Последний лист»
Для рецензента всегда было загадкой, каким образом звонкие студенточки превращаются в тяжеловесных учительниц с юбками в пол, а крепкие весёлые курсанты становятся мордатыми нахмуренными силовиками. Повесть Анны Баснер проясняет этот момент. По крайней мере теперь понятно, как именно в писательской среде зарождаются славниковообразные дамы.
Повесть «Последний лист» — это очень даже симпатичная проза, насыщенная, спелая, с динамичным синтаксисом, местами даже превосходная. Со случайной страницы из случайного места:
Каждый год из прожитых шестидесяти пяти ощущался на пояснице как маленький водолазный грузик.
А вот специально подобранное:
В семьдесят девятом, за год до Тасиного тридцатилетия, родилась дочка Санечка, крепенькая, ладненькая, словно упавшая с деревца прямо в ладонь садовая груша.
Почему хорошо? Потому что сравнение длится в форме, в предназначении, в действии: и правда, некоторые ладненькие ребятишки прямо-таки выпадают из мам. Ну и не просто груша, а «садовая», то есть близкая, своя, собственноручно посаженная, самой у себя заронённая. Вроде всё просто, но очень здорово.
Почти без напыщенности, практически без лишних слов, Баснер пишет вот так почти на шесть авторских, которые без отдыха пролетаешь за вечер. Ощущение как от натёртого мастикой паркета — бально и скрипко. Подкупает и то, что Баснер совершенно точно называет всё повестью, хотя современные романы беззастенчиво начинаются с четырёх листов, а с шести уже заглядываются на эпопею.
Ну хорошо сделано. Хо-ро-шо.
Только бессмысленно.
Это полностью безголосое письмо, которое может принадлежать любой из современных уровневых писательниц. Разложи несколько страниц из Баснер и не отличишь — это Богданова, Макарова, Гатина, Буткевич? Это Кожевина? Лужбина? Шалашова? Ну, точно не Побяржина, но оно и не секрет: в принципе всё — не Побяржина. Похоже и на более старшее женское поколение, и на совсем уж преклонное: прожилки «Последнего листа» имеют сходство с «Сонечкой» Людмилы Улицкой.
Что при таком анамнезе неудивительно: Баснер «выпускница литературных курсов Ольги Славниковой», писательницы, которая всю жизнь выпекает торты. Ради интереса рецензент открыл роман Славниковой «Один в зеркале» (1999), написанный ею примерно в тех же летах и, вот удивительно (нет), фабульно схожий с «Последним листом»:
…для бедного псевдо-Антонова лицо не имело личностного смысла: он, приученный тишайшей жизнью подолгу стоять в очередях, был принципиально человек со спины, имевшей в его персональном случае некий перекос, какой бывает у мебели от застрявшего ящика
Есть подозрение, что у Ольги Славниковой где-то внутри гортани находится яйцеклад, посредством которого она, при объятиях, внедряет молодым писательницам своё рисовое семя. Иначе не объяснить этот поток бесхозных красивых слов на одни и те же темы. Несомненно, что у Анны Баснер значительный выразительный талант, но кому же она его доверила! Всё опять свернулось в поэтику мёда с молоком, в нежный пастельный тон. Так могла бы писать бежевая мама:
Некую щемящую отраду первое время приносили мамины вещи. Отцветающий августовский аромат ее платьев. Прикосновение мягкого ситца и шершавого льна. Прохладный перестук стеклянных бусин в шкатулке. Дневники. Тася до умопомрачения листала клеенчатые тетрадки, искала ответы. Хотя бы намеки.
«Последний лист» — это абрис типичного премиального текста, с каким в литературу в конце 2010-х приходили молодые женщины из смежных профессий. Тематически повесть состоит из семейных вспоминашек, сталинских репрессий и женской судьбы. Блестящие крючочки наверчивают предсказуемые петли, превращая текст в историю о том, что выстоять перед своей памятью ещё сложнее, чем перед бездушной системой.
Сюжет таков: пожилую переводчицу Тасю обвиняют в контрабанде и помещают под домашний арест. Тася заперта в квартире, где, разбирая старые гербарии, наконец-то вступает в заочный разговор с рано покончившей с собой матерью. Нелепость обвинения помогает Тасе понять тот страх, в котором жили её близкие, а также докопаться до сути трагедии. Основной маршрут повести ожидаемо пролегает по маршруту сталинизм-женщина-Россия. Но системная линия выглядит очень спекулятивно, так пишут, когда на твоей руке лежит ещё чья-то. Исключение — блестящая, смешная, абсурдная сцена с полоумным свидетелем на суде. К счастью, контур повести замыкает ещё одна линия. У Таси есть любящая мачеха чуть старше её самой. Молоденькую студентку отхватил себе отец Таси, известный советский писатель, и Нелли искренне заботится о падчерице, будучи сразу матерью и подругой. Увы, её защита столь велика, что Тася так и не приспосабливается к жизни. Порывы Нелли благородны, она, в общем-то, верно распознаёт все опасности, грозящие Тасе, но именно её забота подталкивает великовозрастную падчерицу к самоизоляции в воспоминаниях. Что ставит важный моральный вопрос: стоит ли вмешиваться в чужую жизнь, даже если и правда знаешь, что можешь сделать её лучше?
Описательно всё сделано убедительно, плотно, даже слишком профессионально, но, когда нужно дать сюжетное ускорение или объяснение почему герой поступил так, а не иначе, то есть от описания перейти к повествованию, текст сразу становится ученическим, немного даже заикающимся. Например, в сцене, где Нелли из благих побуждений решает прочитать не предназначавшееся ей письмо. Также резко, с толкача, в повесть врывается беллетризированный рассказ про лысенковщину. Предвзятое письмо проглядывает в первой сцене суда, неубедительно показана «тайна» маминых гербариев. Сюжет слишком часто разбивают о лоб, как куриное яйцо:
Нелли вдруг догадалась — впервые — спросить себя: а была ли Тася когда-нибудь по-настоящему, без дураков, счастлива? Заботило ли это Нелли прежде, когда она не без удовольствия нащупывала скрытые рычажки, маленькие кнопки управления Тасиной судьбой? Что подлинно материнского ощущала она к Сережиной дочери? Власть разве что. И влияние. Пользовалась без зазрения совести. Нелли увидела это с гнетущей ясностью, как внезапно протрезвевший человек. И до того стало тошно…
Но подташнивает всё-таки от другого.
И даже не от надушенного курсистского стиля.
В повести как само собой разумеющееся проговаривается вот что: многие советские писатели предали свой талант, понаписав «сервильные» вещи, читать которые невозможно.
Таков отец Таси, «кондовый, дубовый» классик. Он решил пресмыкаться пред партией, позабыв о своём даровании.
Хорошо, допустим.
Но чем выпускники той же «Creative Writing School» отличаются от обкомовской прислуги?
Они тоже пишут одинаковую одобряемую прозу для весьма жёсткой авторитарной институции. Набор тем ограничен, приёмы немногочисленны, детали рекомендованы. К чему этот сладкий газообразный стиль, если он раз за разом наматывает те же замкнутые круги — сталинские репрессии, семейные тайны, женское одиночество? Что это, как не внучок маститого деда — премиальный, душистенький реализм? Только вместо сталеваров теперь про вульву.
Кто-то точно также предаёт свой талант.
А главное, зачем? Чтобы угодить тётке с яйцекладом?
Об этом стоит хорошо подумать, оставшись дома наедине.
Оценка: 7 из 10.