Анна Чухлебова, «21 история о том, что умерли не все».

Ощущение от рассказов Чухлебовой следующее: в первой своей половине они мастерски покоряют вершину и прекрасные открываются виды, но перед развязкой автор с неистовым казачьим воплем запрыгивает в раздолбанный тарантас и несётся с горы по кочкам и выбоинам в овраг с битым стеклом. Что это, зачем — вообще не понять. Хочется, видимо.

Ясно только, что это не сборник историй. Скорее, погода, настроение, такой прибой. Тексты накатывают один за другим, похожие, как волны по телевизору. Покажут мировоззрение автора (ясность), виден будет язык (солнечно), передадут настроение (дожди), но то, для чего всё это написано, покроет недельный туман.

Всё-таки писательство — это подача истории, нарратив. История — это структурированное изложение какой-то идеи. Идея — то, что хотел сказать автор, его послание. В текстах Чухлебовой нет ни идей, ни историй. Строго говоря, они им и не требуются, как не требуется сюжет дождю или композиция сумеркам. И это не какой-нибудь там ХХ век, разложивший до атома все структуры, идеи, послания и особенно «что хотел сказать автор», а порожняковость, стушёванная языком. Красивым, правда. Не надоедающим, читающимся до конца.

В письме Чухлебовой есть объёмное схватывание языка, как вот нагретая банка кожу прихватывает, но отдёрни её — не сыто-ёмко причмокнет, а раздастся стыдливая пустота. За верными и сильными словами Чухлебовой ничего не стоит. Оттенки какие-то, погода. Вот и всё.

Рассказы сборника чётко делятся на две большие группы.

Первая — сюжетно закольцованные рассказы с нелепым финальным перевертоном.

Вторая — слова ради слов, степь.

Ко второй группе относятся «Свободная касса» (освобождение кассирши от бестолкового сожителя), «Возможности» (просто монолог с налётом), «Открытка» (память с отзвуком Дягилевой), «Фея» (красивые слова о мужеложцах), «Глори дэй» (красивые слова не о мужеложцах).

В первой группе почти все рассказы строятся по следующему шаблону: сначала закидывается наживка (образ, деталь, фраза, какая-то последовательность), инверсия подсекает в конце.

Для иллюстрации подойдёт текст «Змея».

Там от лица мальчика рассказывается о детском знакомстве с Таней, дочерью наркоманов. Детали ровно те, что потребны детству из девяностых — без осточертевших брендов, но с точной обрисовкой что ели и о чём мечтали. Нет избытка, в объёме всё идеально. И вот верно заброшен крючок («Она принесла с собой кукол и елозила одной по другой. /— Смотри, трахаются»). Ещё есть лесочка, которая вытянет крючок в конце рассказа: зелёные, змеиные Танины глаза. И вот повзрослевший мальчик идёт по улице и по глазам узнаёт в опустившейся проститутке Таню:

Деньги свои она отработала в беспечно незапертом подъезде, и мне было так тошно потом, когда она, застегиваясь и отряхиваясь, посмотрела на меня с ледяной брезгливостью и сказала:

— Ну что ж, Алёша, теперь ты точно знаешь, что такое трахаться.

Меня зовут Андрей.

Конец. Дескать, мелкая пошлость про глаза и большая пошлость про «трахаться» снимаются тем, что мимолётная подруга детства неправильно запомнила имя героя. Эээ… ну и что? Разве это что-нибудь меняет? Получается, герою стало тошно, т.к. девочка, которую он видел несколько раз в жизни, не смогла правильно запомнить его имя? И поэтому её ледяная брезгливость попала в молоко? Мол, раз она даже имя не смогла запомнить, ни к чему ей кого презирать? А вот если бы правильно назвала, другое дело тогда? Но такой переход невозможен т.к. а) проститутка всё же узнала героя и б) верно вспомнила про тот эксперимент с куклами, т.е. запомнила самое главное, суть. Имя роли не играет. Снятия не происходит, не вывело никуда это странное «Меня зовут Андрей», а значит, от рассказа остаётся лишь пошлость. Возможно, даже звенящая.

Тот же принцип распространён на остальные истории (следующий абзац можно пропустить).

В «Невесте» гомосек-чёртознатец видит чёрта всё ближе и ближе: от убиенной жены к убиенному любовнику, а под конец — в дочке. Буквой «Ф» закольцованы «Десять»: после перечислений седьмая жена некоего Фетисова вновь находит себе кавалера на влекущую «Ф» (ну хоть не ф-письмо, и на том спасибо). Закольцована резкой финальной фразой «Щука». «Медсестра» оканчивается спасительным приходом… медсестры. «Астры» расцвели лишь затем, чтобы герой под конец вынес себе глаз — не хотел в армию из-за любви. Длинная интересная история «Музы Катрины» оканчивается любовным переворотом: бывший героини любил её нынешнего. В «Мёртвых девочках» самоубийца выдумал жизнь с некой Алисой, с которой пытался познакомиться в самом начале. «Копия» — в финале сын убивает жестокого отца (то есть замыкает круг). «Сказка про смерть» — аналогично, здесь блэкушного принца коронует лишь смерть. «Его бабушка» — ретроспектива, спрашивающая у мёртвой разрешения пожить. «Наука убивать» — гордящемуся своим умением «убивать» мужчине доводится проверить свои навыки на свинье (безуспешно). «Шпицберген» — простенькая асимметрия о подвиге, который не в бушующем море, а рядом с тобой. В финале рассказа «Вершины» ясно становится, зачем поисковик откармливал свою даму: так её никто не похитит и не изнасилует.

Все эти тексты однообразны, по одним меркам сшиты и оканчиваются ничем. После прочтения хотя бы нескольких из них на оставшиеся смотришь кисло: тексты Чухлебовой похожи на человека, который год за годом невозмутимо рассказывает одну и ту же историю. За столом найдётся верный её поклонник, но остальные грустно смотрят в тарелку и ждут, когда всё закончится.

Контраргумент также известен: авторское видение мира не обязано удивлять. Представленный сборник — это творческая переработка реальности, такая большая мозаика, узор которой различим с расстояния. Это моя рефлексия, мой мир. Смотрите не по отдельности, а целиком. И это бесспорно. Только вот в рефлексии очень просто забыть о читателе, и тогда, как далеко ни ступи, разноцветные камешки не сложат рисунка.

Рассказам Чухлебовой не хватило связности, общей протяжённости, взаимодополненности и обусловенности всех — каждым. Тогда воссияли бы даже пустые истории. Нужна была сумма, которая больше своих слагаемых. Можно посмотреть, как это сделано в лучшем образчике подобной прозы — у Аллы Горбуновой. У неё по отдельности тоже слабо, но вместе чистая алхимия. Горбунову как-то стыдно постоянно приводить в пример, но если почти все тридцатилетние пишут вот так, что остаётся?

То есть нужно было закольцовывать не сюжет, а структуру, тогда и не рассказы были бы, а ласточки и синицы. Каждая история вскользь поясняла б другую, и раскрывалась бы в ней полнее, чем в собственном тексте. Например, мужчине, откармливающему любимую из «Вершин», пробивает слоёное тесто та самая кассирша из вступительного рассказа. Мужчина мельком замечает, как перед этим женщина нежно, с любовью даже пробила и отложила в сторону чёрные мужские носки. Всё, совсем бы другой оказалась «Свободная касса».

Причём в этом направлении работали — слонёнок, нарисованный задницей содомита-штукатура из «Невесты», проявляется в логовище гомосеков из «Феи». Такого надо было больше (слонят, если что). А так — просто обрамление, не более того.

Собственно, рассказа в сборнике всего два. Это «Кровообращение» — неплохая, хотя и опять восьмерочная история о ведьме-учительнице, высасывающей тепло. И «Бич Божий».

Вот «Бич Божий» — прекрасный рассказ.

В нём есть персонажи, причём в динамике. Есть герой, который также меняется. И, главное, есть идея: героиня, работающая в БДСМ-салоне, начинает осознавать себя проводником Божьей воли. Присутствует карающий философский посыл. Есть характеры. Сильна последняя фраза. Что важно: не сама по себе сильна, а в контексте умножающего её рассказа. Это и есть смысл литературы: не вываливание банальностей, не крик «Хо-па!» в конце, а создание контекста, говорящего вместо слов.

От других рассказов «Бич Божий» отличается ещё и тем, что в нём не выпирает тема совокуплений, спермы, членов и анальных отверстий. Этого вообще не замечаешь, ведь когда есть рассказ — всё остальное не важно. А вот в других текстах из труханов вывалены причиндалы. И пахнет нехорошо. В том числе потому, что маргинальность не получилось сопроводить языком.

Вот, например, из «Невесты», где мужчина заталкивает член в рот подростку: «Мягкие губы, мокрый язык, кожаные ребра нёба». Кожаные рёбра нёба? Не то. Это сложность, не красота. Если сократить: «Мягкие губы, мокрый язык, нёбо», последнее короткое слово станет неизбежным и необходимым, ведь речь о глубоком отсосе — член в таком случае доходит до самого конца, упираясь в одно-единственное слово: нёбо. Лучше даже точкой отбить. Нёбо. И уже не отсос — поэтика. Как у Жана Жене.

От пошлости художника хранит язык. Умение вовремя остановиться. Не назвать то, что должно быть названо. Стать намёком. В эпатаже важно отмерить дозу и нужным подать языком. Переборщил — пошлость, недосолил — зря сосали.

Но, в целом, храни Бог от такого понимания.

Итак, Анна Чухлебова пока что не смогла придумать стоящих историй. Зато освоила очень красивый язык. Что важно — не утомительный, разнообразный. Тем не менее, представленный сборник получился пустым. Рассказы его не усиливают друг друга, а смотрят лишь на себя. А сами по себе они слабы, как и всё одинокое.

Но.

Есть твёрдая уверенность в том, что Анна Чухлебова станет большим известным писателем. О ней будут говорить. Это сильный автор, которому осталось найти подходящую тему. И тогда будет взрыв.

Фамилия ещё такая… Чухлебова. Как раз для чухлебовщины.

Оценка: 7 из 10.

​ ​