Да, но…

— Может быть, вы хотите спросить, не стоит ли за моим нигилизмом какая-то система ценностей? Нет, я просто очень несчастен.

«Да», Антон Серенков.

«Да» Антона Серенкова читаешь с той торопливой уверенностью, что надо бы оказаться первым или одним из первых, кто книгу выхвалит, дабы, когда роман прославится и автор выпятит грудь, было чем утешиться в тёмном безвестном углу. Пока этого не случилось, на белом ещё листе нужно успеть написать: «Да, роман крайне хорош». И рядом добавить: «Но…»

В затрапезном книжном в Минске работает скоро как тридцатилетний Пётр Волгушев. Он обуреваем желанием «делать все наперекор». Волгушев презирает современную литературу, которая не стоит и строчки из Алексея Феофилактовича Писемского. Однажды Волгушев встречает в магазине восторженную девицу Настю, в которую сразу влюбляется.

Собственно, «Да» — это любовные переживания Волгушева, пересыпанные колкими рассуждениями о литературе и современности. Бесхитростная трёхчастная книга, в которой будут много гулять, потешно общаться и пытаться обильно, как в русском романе, покушать. Серенков написал обстоятельный, бытовой, очень предметный текст, вполне соответствующий своим корням — реализму русского и французского классического романа. Из-за чего «Да» сразу удивляет тоном — ещё не безупречно подобранным, но рассудительным, умным и дружеским, без наставничества и превосходства. Ощущение, что вернулся в тихий дореволюционный городок с его уездными драмами, а ведь «Да» описывает конец 2010-х — от трендов до белорусской политики! И хотя Серенков описывает Минск так, будто тот до сих пор губерния, создаётся впечатление чего-то непоправимо исчезнувшего: ещё недавно казалось, что Восточную Европу окончательно захлестнёт дурацкая эйфория умытых детей, а прошло всего несколько лет и как это теперь далеко… по расстоянию — век! Но если провинциальные размышления Розанова можно с увлечением листать и через сто лет, гербарий Серенкова всё же не так тонок, вылежан и красив.

Слишком уж часто Волгушев распространяется о положении дел в духе «Книжкой лавки Блэка». Конечно, Волгушев — это такое переиздание нигилиста, ещё один притомившийся Базаров, который и должен вот так молодо и скоро обо всём судить, но заковыка в том, что вместе с намеренными глупостями он часто изрекает что-то весомое!

Вот, например глупости:

Передача «Беременна в 16» просто отвлекает нас от проблемы «Растолстела в 25».

_

Люди делятся не на тех, кто витает в облаках, и тех, кто твердо стоит на земле, а на тех, чьи мечты убоги, и тех, чьи мечты прекрасны.

_

— Zara, по сути — униформа молодых китаянок среднего класса за границей. Вот именно поэтому все эти вещи и шьют в Китае, а не из-за дешевизны там производства.

Полный же вздор, неумный и обобщающий, в духе позднего Пелевина, который обозначен в тексте как «твиттерский» писатель, «каламбурящий над брендами». А рядом такое вот интересное размышление:

— А я полагаю, что искусство ничего не создает, оно только проявляет кем-то до нас уже созданное. Древний грек, первым формализовавший законы логики, не создал же логику, только проговорил ее законы. «Русская литература» — это не электронный кошелек, это учебник жизни. Для невнимательного читателя она так же бесполезна, как учебник математики для уже унесшегося мыслями в дачный балдеж шестиклассника.

Профан бы высказался про безысходность отечественной словесности, про её надрыв и печали, но знающий человек понимает, что русская литература — это прежде всего учебник счастья, который был у каждого большого писателя: Толстого, Достоевского, Тургенева, Чехова и даже у Бунина. «Да» тоже рецепт счастья, в силу названия выписанный у Набокова. Раз Волгушев это понимает, как можно воспринимать его фигляром? По тому с какой чуткостью он посещает Москву и обходит милые сердцу места — это никак не позёр, а тихий трагик. Если же Волгушев высокопарный рисовщик, как быть с замечательными рассуждениями про Аксакова, Фета, Садовского? А если интеллектуал, к чему эти пелевинские ужасы про Зару? Волгушев подобен человеку, который докопался до клада, но зачем-то забрал с собой выбранную из ямы глину. Скорее всего Серенков долго копил и выписывал, чтобы потом вытряхнуть в роман все сусеки, и в текст попало хорошее и плохое, что расстраивает образ Волгушева, не даёт ему стать нарицательным, общим. Фамилия явно подбиралась для эпонима, и определить его можно так: Волгушев — это провинциальный мечтатель в мире обязательной суеты. Он посмеивается над ней, но не готов окончательно отпустить, ведь с этими мелочами уйдёт вся прелесть жизни до тридцати.

При этом ощущение от «Да» такое, как если бы Дмитрий Быков умел писать. Эрудиция дана в неворчливых пропорциях. Юмор естественный, без филологии. Большая иллюстративность. Плотные, не надоедающие ряды вещей. Разве что в стиле Серенков даёт слабину: может всерьёз написать про «заплаканное небо» или добавить, что «Озеро поблескивало, как смятый целлофан». На фоне Серенкова — куда менее совершенного, разумеется — становится ясно, что у Быкова не получается любить, он очарован не тем, не может, просто не способен написать текст о любви.

А Серенкову удалось написать прекрасный любовный роман. Причём по классической схеме встречи-расставания-встречи. Без пересменки рассказчиков, экскурсов в детство, травм, расколупываний и эссе получилась вечная простая история, которую не нужно усиливать, ведь она полновесна и так. В романе нет ничего громкого, даже белорусские протесты притушены меланхолией. События разворачиваются медленно, и Серенков наиболее силён в этой провинциальной неспешности, которую хочется длить как хороший сон. Сложность зарождающихся и пропадающих чувств передана столь красочно, что её, в свою очередь, можно передать только языком блогинга и обзора: роман задел за живое и заставил задуматься.

К сожалению, у «Да» есть существенная проблема. То самое «но». У романа из трёх частей провалена вторая, связующая. Разбитый Волгушев погружается в пучину раздумий, превращается в чёрного погашенного наблюдателя. И эту «интерлюдию» Серенков на техническом уровне не потянул. Роман становится склёпанным, с проседающими рассуждениями, и двигается рывками, зачастую бессмысленными. Волгушев (конечно же, Серенков!) начинает предаваться страсти всех провинциальных интеллектуалов — великопятствовать, то есть по пятам великих объяснять мир. Мысли сразу тускнеют, появляется натужность. Растёт количество плохих приколюх. Не удаётся передать даже меланхолию Волгушева, которому требовалось продержаться, пока у автора не кончится запас цитат и мыслишек. Увы, терпение заканчивается раньше: печаль героя не связывает роман, всю вторую часть в нём должно было ныть за Настю, а её вообще вытесняют из текста, причём совсем ерундой. Zara какая-то… Почему Серенков не запенил всё чайными разговорами, напрасной книгой, диваном, в общем, уездной хандрой? Оставленный герой обычно пускается развивать какую-нибудь теоретийку, но у Волгушева за пазухой лишь разрозненные замечания. Жаль.

По счастью, третья часть романа удалась ещё лучше первой. «Да» возрождается, как только обращается к мужчине и женщине — вероятно, Серенков один из лучших современных любовных лириков, подлинный правнук Фета. Вот ведь заковыка: в тысячный раз повторить всё то же самое, но о любви, куда интересней любой свежей остроты.

Помимо прочего, Серенков написал очень смешной роман. Он проходится по всем, но без злости, с тактом человека, который только притворяется скептиком. Под удар должна была попасть повестка, но Серенков избегает западни и шутит свободно, без привязки к дискурсу, по-старинке язвя день текущий. Только если раньше нападали на занавески, теперь вот на «приложение, чтобы ставить оценки выпитому пиву».

Цитировать можно долго:

Оказалось, что эта приятельница — 30-летняя архитекторша без единого резюме в интернете, с ребенком и мужем, который играет на маракасах в этно-регги-группе.

— Муж, конечно, из Гомеля. Есть такой мужской тип, у них стертые безвольные лица. Лучшее, что про них можно сказать, что они мытые мямли.

_

Как-то в магазин заехал с презентацией своей книги о заморских территориях США улыбчивый американский трэвел-блогер. Волгушев еще в дверях подошел к нему, прихватил за локоть и вместо приветствия вполголоса сказал: «Ферст синг ю шуд ноу эбаут беларашенс из зэт ви а литерали зэ сэйм пипл эз рашенс. Литерали. Ду ю андестэнд ми? Ит из икстримли импотэнт».

_

По работе я переписываю новости. Одна другой глупее. Человек по фамилии Кузнечик перепрыгнул забор шведского посольства и попросил политического убежища.

_

Друзья снимают на телефон, как набыченный третьекурсник со специальности, для которой высшее образование даже не нужно, ведет диспут с раскрасневшимся деканом в синем пиджаке. Декан говорит, что идея европейской науки основана на уважении к авторитету знания и на соблюдении университетской иерархии. Студент в свитерке и с рюкзаком срезает: «Мы не в первобытном обществе». Стайка девчушек (все в масках, жмутся друг к другу и сами себя подзуживают) в глубине кадра дает шума. Амфитеатр аудитории за кадром одобрительно гудит. Какой тяжелый символизм — академическая европейская наука повержена людьми, перепившими сладкой газировки.

_

— Может, больше негде? Василий Розанов в молодости два года прожил в городе, где для прогулок годилось только кладбище. Женился и весь медовый месяц гулял с женой среди могил.

— И как у них сложилось?

— Плохо, конечно! Просто ужасно!

Очень смешно, когда искренне спрашивают, как сложилось у Розанова с его женой! В юморе Серенков не насмехается, а показывает что-то незамутнённое, естественное и немного бессильное. Сразу представляется растерянность человека, который любит Бориса Садовского, а вокруг говорят о Ремарке.

Именно это и может определить судьбу «Да». Мы до сих пор живём в ситуации, где такой роман не может быть адекватно прочитан. Ещё не утолщился тот слой читателей, который готов к чему-то иному, кроме велеречивого мёда Проханова или деколониального волапюка. Условная Соня Розенгольц просто не поймёт почему для этого романа важен Крылов. Причём тут басни вообще!? Так вот напишет. В то же время в «Да» есть иной патриотизм, самостоятельный, низовой, вызревший вдалеке от государственных грядок. В нём блукали по «Бeсконечному тупику» и вообще не упоминали знаковые для советского человека вещи. Много ли у нас национально настроенных молодых людей, чьё «национально» — это не товарищ коловрат, а Набоков?

В то же время «Да» не какой-то там идеологический памфлет. В нём виден нетипичный читательский опыт, только и всего. Знание этих книг доставляет определённое удовольствие, но не служит ключом. В романе вообще нет замочных скважин. Он построен умилительно просто, на самых прямодушных приёмах. Хотя из них тоже можно кое-что уяснить. Важно следующее суждение Волгушева:

— Это не русские писатели, а советские. Делать вид, что советская литература продолжает русскую традицию, — это как растить чужого ребенка и удивляться, что он непонятен и неприятен тебе в самых общих своих чертах. Может ли вообще быть что-то хуже, чем растить чужих детей против своей воли?

Казалось бы, вполне очевидный антисоветский посыл. Так да не так. Далее идёт абзац сюжетных пропорчиваний.

Дело в том, что в финале Волгушев принимает чужого ребёнка, случайно нагулянного Настей. То есть по Волгушеву наша страна хоть и связалась в ХХ веке не с теми, но не бросать же после этого ту единственную, которая и есть судьба? Причём Волгушев не только принимает беременную Настю, но и лирично врачует неизбежную рану: да, нам не удалось пережить вместе самое важное, но зато теперь, втроём, мы тоже переживём что-то особенное. Текст заканчивается вопросом, на который роман отвечает своим названием. Потому послевкусие от него свободное, совершенно не ангажированное. Последний раз так было в «Заневском проспекте» Владимира Хохлова. Тоже подчеркнуто несоветский автор, имперская вроде эстетика и всё-таки… Ленинград.

Тенденция.

Однажды, уже в конце 2020-х, молодые люди, выросшие вне гуманитарного побоища ХХ века, без тёмной реакции на него и прогрессивной шизы, напишут смелые ёмкие книги, которые будут совершенно классичны и в то же время новы. В этих книгах будет много гордости, но не будет того нервного тика, который до сих пор сопровождает нашу патриотическую литературу. Зачем предаваться обиде, если знаешь, что Писемский ничем не хуже Флобера? Исчезнет или хотя бы утихнет наше вечное желание доказывать, хотя на самом деле — оправдываться.

Всё это будет. А то, что есть — уйдёт. Оно уже исчезает. Это чувствуется. И когда отдельные произведения незаметно станут общим местом, чем-то возвратившимся и потому родным, нужно обязательно отложить чтение, встать и пойти на прогулку — мимо белых советских панелек и купеческих домиков, мимо промзон и полей, в совокупности, цело, наконец-то к себе домой.

И тогда станет понятно, что «Да» Антона Серенкова — это был первый шаг.