Елена Антипова, «Пыжма»

Выглядит ветлугазавр невпечатляюще. Нет, ну сами посмотрите. Похож на бестолкового мужичка. Такие муторно считают деньги у кассы, а когда залезают в автобус, долго не знают куда себя деть. Ветлугазавр для романа важен, он олицетворяет таинственное бытие русского севера:

Дались им эти болота, хмурый здешний народ, снежные зимы по полгода. Эти места, клюквенные, топкие, пахнущие даже летом прелой сыростью лесной подстилки, будто бы созданы для того, чтобы там все заканчивалось.

Неуклюжий ящер, во взгляде которого читается надежда на покушать, определён на вечную северную вахту, на сохранение хода времени. Ветлугазавру хочется почесать брюшко или помочь потянуться, но подслушивающее в веках земноводное серьёзно, у него бдение, подгляд за людьми. В самой семантике ветлугазавра зашита какая-то глуповатость, с ним обязана вершиться комедия, он должен бегать от деревенских кошек и охотиться на велосипеды, но у него неподходящая, летописная роль. К тому же очень и очень разрозненная, лишь с тремя экскурсами в дореволюционную, революционную и уже устаканившуюся советскую действительность. Подобным образом у Антиповой расстроен весь роман: его жанровые составляющие и техники лежат внахлёст и мешают друг другу, как раки в ведре.

Вот, например, центральная идея. Она о примирении современного молодого человека с самим собой, со своей семьёй и народом, образно говоря — с домом, откуда мы вышли в ХХ веке. Под домом понимается некое естественное состояние, сосуществование с верой, землёй и ближними. Разделённый, ни к чему не привязанный горожанин способен исцелиться, если припадёт к корням. Конечно, у Антиповой не традиционалистская, только экзистенциальная модель, но конфликт города и деревни воспроизведён так, будто он до сих пор актуален. Внутри него разворачивается противостояние между барами и крестьянами. Вернуться домой можно только уняв идею своего ложного превосходства перед простым человеком:

— Тишь! Чего глотку рвать? По делу все равно ничего нету сказать у тебя. Не знаете вы мужика и сами себя не знаете. А все туда ж: поучать, от крамолы всякой огораживать, будто только вам и ведомо, что лучше. Сами сперва понаучитесь. Может статься, что тогда и перестанете дивиться тому, каков ваш царь да каков закон. Это вы здесь живете при нас, а не мы при вас, прости господи.

Ощущение, будто попал во вторую половину ХIХ века, когда тоненькая плёнка образованных людей покачивалась на поверхности бездонного мужицкого моря. Кто-то вглядывался в него с надеждой, кто-то со страхом, но не замечать воды было невозможно. В современной урбанизированной вымирающей России феномена «мужика» не существует, его чисто физически нет, радужная бензиновая плёнка покрывает дорожную лужицу. Рассматривать такой конфликт как насущный, способный породить социально необходимый вывод, всё равно что с научными целями возвращать в медицину гуморальную теорию. Но что сновидчески, что реально роман сталкивает простого человека и, видимо, непростого, то есть воспроизводит выгоревший народнический миф. Якобы народу доступно изначальное неискажённое знание, утробное понимание этики, экономики, морали. Вот и в романе именно жители глубинки, в данном случае Пыжмы и окрестностей, объявляются носителями чистой истины. Её лишь нужно стоически извлечь из-под слоя злодейства, глупости, зависти, хамства и многих других вещей, которые нельзя называть своими именами, когда речь идёт о простом человеке.

— А как ты собираешься их узнавать? Что вообще ты о них знаешь?

По приезде в Пыжму героя избивают и грабят два местных аборигена, которые, при последующем знакомстве, оказываются вполне себе неплохими ребятами. Влад и Василий и покосить могут, и крышу поправить, нормальные, в общем, мужики, к которым нужно лишь подход подобрать. По счастью, кончается роман не так наивно. Реальность всё-таки заявит свои права, что серьёзно обнулит интеллигентскую рефлексию героя. С её выводами даже можно согласиться, но вопрос в самом целеполагании: для чего тогда, для каких таких важных вещей требовались рассуждения о барине и мужике? Это крайне неубедительный, архаичный сюжет. Выглядит всё так, что его прикрепили исключительно ради атмосферы. Ну деревня же, значит, и тёмные мужики должны хмуриться.

Сюжетно Пыжму крайне трудно покинуть: испортится погода, вовремя потеряется телефон, начнутся приступы шаманской болезни, во второй части прибавится алкоголь. Техники провинциального амока работают и на севере Нижегородской области. Жанр тоже держит внимание: роман начинается в духе поколения я/мы, затем перерастает в этнографический хоррор, после становится семейной драмой, затем — социальной, в конце — исторической, и уже к середине понимаешь, что ни один из этих сюжетов не окажется ведущим, что выключатель теребят для того, чтобы отбить светограмму о простом народе, который нужно познать, и интеллигенте, который познать не может, но всё-таки пытается. Вот правда откат на сто, сто пятьдесят лет, какой-то Глеб Успенский, ну или ранний Серебряный, когда принято было делать вид, что образованный человек — это что-то уже испорченное, и нужно туда, вниз, в глубины. Еле всплыли после этого дайвинга.

Не лучше было бы сосредоточиться на хорроре? В тексте есть невероятный образ беляны, барки для сплава дерева. Кто же мог подумать, что она так страшна? Антипова догадалась первой:

Беляна не возвращается. Беляна — ковчег для самой себя. Это тучное тело, полное свежего, оструганного леса. В сомкнутом рту беляны — зубы-брусья. Ее палуба, широкая, как торговая площадь, — это гладкие доски. В чреве ее люди, на спине — бревенчатые избы. Под животом беляны высокая вода.

У Антиповой есть нюх на страшное, хотя в основном она обоняет мертвецов, покинутые дома, кошмарные сны, леса-болота. Выискать невероятное она смогла только раз, но этого достаточно. Очевидно, что надо строить беляну и плыть. Теперь мы знаем это.

Написана «Пыжма» умело, очень даже приветливо, текст сразу приглашает в себя, и невозможно удержаться, чтобы не шагнуть за протянутым словом:

Я закрыл глаза. И увидел лето. Русское лето с веселой рекой. С ивами по берегу, с водомерками и скачущей на боку рыбкой. Ветер раздувал рябь возле берега, а под этой рябью, ниже и глубже, шли черные мазутные поезда, стояли смоляные избы. Бревна их, влажные, покрытые мхом, крошились под пальцами. До самых окон их обступали полынь и крапива.

Но когда доходит до речевых привычек, можно только вздохнуть. Речь состарена плохо, современные нам колдыри говорят и того хуже:

— Вставай, ты, песий сын! О, шевелится, стукни по щам!

Почему-то молодым авторам не удаются именно маргиналы, преступники, какие-то вот характерные люди. Их всё время хотят нагрузить особыми словечками, но фраер беспощадно выкупается именно по чрезмерным словам. Не все алкоголики говорят как алкоголики, речь вообще необязательно соседствует с занятием, что вроде бы должно быть ясно для романа о народной судьбе.

Куда надёжней Антипова описывает:

Волосы Тамары оказались точно такими, как я себе представлял. Мягкими, как самая тонкая леска для подледной удочки.

И правда, в этом натюрморте, в апреле, в прибранной, но все равно какой-то дикой кухне было что-то про молодость, позднее студенчество, про обещание хорошего очень и очень скоро.

За лето подлесок прогрелся так, что теперь от края бора тянуло по земле теплом, как из-под женской юбки.

Читать такое приятно, но со временем письмо выгорает, ведь в нём нет послания, которое нужно бы так красиво передать. Беляна с ветлугазавром могли воздействовать гораздо сильнее, если бы роман чуть-чуть перенаправили в хоррор. Всё же в социальном отношении деревенский житель не больший выразитель народа, чем автор «Пыжмы» или автор этих строк.

Оценка: 6 из 10.