ErikKartman, «На рассвете».

Всё чаще сетуют, что писателей стало слишком много. Дескать, раньше была крохотная горстка творцов и достаточное количество почитателей. Ныне же текст производят все, а чистых читателей, не замутнённых литературным коварством, немного. Собственно, в том и трагедия — написанное некому читать. В таких количествах оно никому не нужно. Но если кого и винить, то не расписавшийся народ (радоваться надо!), а только критиков, которые столь неохотно просеивают литературный навоз.

Так ваш покорный слуга, вяло поковыривая сетевуху, неожиданно обнаружил шедевр.

Некий ErikKartman написал блестящий фантастический рассказ «На рассвете». И, как всякая блестящая вещь, рассказ этот забросан землёй где-то внутри подсетья. От третьего лица он повествует о солдате Гришке, который готовится отразить на полях Первой Мировой безжалостное немецкое наступление. Сон перед атакой, подготовка к бою, само сражение и его финал — вот, собственно, и весь рассказ. Ничего лишнего, только печальная петля в конце.

По понятным причинам Первая Мировая выпала из внимания русской литературы. Всё, что осталось — это заколотый Григорием Мелеховым австриец, который бежал от смерти с «кепи, зажатом в кулаке». Тот же Катаев по военному делу проходит не вольноопределяющимся «Юношеским романом», а школьным «Сыном полка». В отличие от западной, в русской литературе нет романа, осмысляющего Великую войну. Ни Ремарка, ни Юнгера, ни Олдингтона, ни Хемингуэйя, ни даже Гашека. Всё мельком, только эпизод, просто зачин перед главненьким, как в «Докторе Живаго» или у Горького, либо послесловие, как в «Августе четырнадцатого» Солженицына. Российская драма смещена, она с 1917 и дальше, в бесконечную гражданскую зиму, которую, при желании, можно продлить до сего дня. Первая мировая забыта, о ней не пишут, а если и да, то о патриотическом десантнике-попаданце, высаживающимся с дирижабля «Николай 2» аккурат на голову кайзеру в пикельхейме.

Тут всё не так.

Если не знать авторства, можно предположить, что «На рассвете» написал Дмитрий Быков. Он безукоризненно подделывается под эпоху, все детальки знает её, пишет книгу из книги, выдаёт невероятно филологичную прозу. Но Быкова всегда подводит лекторский тон. Ни в одном своём крупном произведении он не может удержаться от менторских замечаний рассказчика, от авторских вставок, от ещё одного семинара по литературе. Быкова в тексте видно. Быкова в тексте много. Он распирает его изнутри, забегает вперёд и объясняет написанное из ума, будто недостаточно художественной убедительности. Частая проблема пишущих филологов: они не могут довериться прозе, не могут забыть то, как устроен текст.

«На рассвете» таких проблем лишен. Рассказ никто не комментирует, да и сам он настолько убедителен, что свободен от вводных. От сетевого писателя ждёшь подробной экспозиции: такой-то год у нас, такая-то война и такая-то солдатская форма. А ещё такие персонажи и вот такая перед ними проблема. Часто это проговаривается в виде экзаменационного диалога, где с лёгкой дебиловатостью читателю объясняют фантдоп. «На рассвете» подводит к сути обычным днём рядового, но в этот быт незаметно вделаны несколько петелек, затягивающие в историю. Так, после умывания Гришке удалось раздобыть несколько папирос, которые он запихал «за подбой фуражки». Эту деталь мог знать только увлекающийся темой человек, так как военные кепи РИА того времени под тульей подбивались хлопчатобумажной рубашечной тканью, за которую солдаты любили прятать разного рода ништяки. И в то же время это вполне очевидная вещь, о которой можно вообще не задумываться, но которая незаметно нам подмигнула — автор в теме, не нагрешит.

Для контраста возьмём плохой рассказ «Жестяная кружка молока с мёдом и полынью», который прямо сейчас играет на конкурсе Лаборатории фантастики «ФЛР-21». Там тоже фантастическая Первая мировая, но с первых строк её экспозиционно дают через такой узнаваемый образ, как французский пулемёт Шоша. О нём сложился напрасный миф как о худшем ручном пулемёте ПМВ, что текст добросовестно и проговаривает: «дай здоровье этому Шошу, его кривым рукам или мозгам, за то, что создал пулемет, который клинит». Пулемёт Шоша становится вводной в окопную войну, текст его подробно описывает и ругает, но за этой эксцентрикой слышна лишь нарочитая громкость, покрывающая феноменологическую пустоту. Автор не знает Первую мировую, не понимает её и потому эксплуатирует ходульные символы, зачем-то прикручивая к ним алхимию.

А вот за подкладкой папиросы спрятать — это да.

Поэтому, когда «На рассвете» вырывается из подчёркнутой нормальности, случается небольшой шок. Полная историчность, сочтённая до заклёпки, неожиданно затмевается тем, что на ЭТОЙ войне сражаются ещё и чудища. А если быть точным, то Одиннадцатый Лифляндский чудовищный полк во главе с остзейским бароном фон Гальгендорфом:

Они спускались с холма, от артиллерийской батареи. Мимо берёз медленно двигалась колышущаяся бесформенная туша, будто вылепленная из грязного теста. Огромная, грозная, не меньше двадцати саженей в высоту, она вышагивала, как слон, на пяти толстых дряблых колоннах, заменявших ноги.

Когда началась война, чудищ сразу произвели в офицеры и направили на фронт. Разумеется, барон Гальгендорф крещён в православие и храбро воевал за Веру, Царя и Отечество вместе с подручными:

Сутулые, горбатые, покрытые язвами, страшно истощённые старики двигались необычайно резво для своей полуживой наружности. С голов, бровей и подбородков свисали жидкие и тонкие, как паутина, седые космы, доходя до пояса и даже ниже. Старики шли вереницей, медленно, глядя в пустоту, и Гришка вдруг понял, что они слепые. Их вёл кто-то маленький, совсем незаметный в ногах. Но самым странным в стариках было даже не это, а кривые и острые, как у зверей, когти длиной с два пальца.

— А это старцы из лифляндских болот. Титулов и чинов не знаю, но это и есть весь полк — они, птица и барон. Каждый старец, говорят, легко обдирает дюжину солдат.

Гришка поёжился.

— А они не слепые?

— А как же. Вон, видишь — поводырь.

Гришка сощурился. Впереди старцев шла девчушка лет, самое большее, четырнадцати, в простом крестьянском платье.

Против русских Гинденбург выставил Восемнадцатый ландверный чудовищный полк, состоящий из крокодилоподобного семейства барона Шлахтхофа:

Барон был ростом около трёх саженей. Впрочем, рост здесь был величиной эфемерной — походило на то, что обычно барон перемещается на всех четырёх. Под мундиром оберста, увешанным орденами примерно в пуд каждый, залегала жёсткая, как кора, крокодилья кожа. В профиль барон Шлахтхоф тоже напоминал крокодила — двухаршинная узкая пасть с редкими острыми зубами для захвата добычи, широко посаженные мутные глаза со зрачками-щёлками. По земле стелился толстый, как воловья шея, гребнистый хвост. Сопровождали оберста три точно такие же образины, но поменьше ростом и в мундирах ротмистров.

Почему фантдопущение становится чем-то большим, чем просто набор впечатлений? Потому что опять точно уловлена специфика военного противостояния русских и немцев. Российская армия уверено била австрийцев и турок, но все значимые кампании против немцев она проиграла. Исключение — приграничное сражение под Гумбинненом, а дальше — мрак, поражения и отступление. Рассказ это осознаёт и даёт понять читателю, что германские чудища сильнее российских, что они не без оснований предлагают сдаться, что их атака превратится в резню, а наш огромный, но неповоротливый барон Гальгендорф будет схарчен юркими крокодилами в ротмистрских мундирах.

Тем самым фантдоп возвращает к реальности. Бедствия РИА получают зримое выражение: точность крупповской артиллерии, сильнейший унтер-офицерский состав, превосходная связь и оптика, гибкость генерального штаба — все слагаемые успеха германской военной машины воплотились в выводке крокодилов фон Шлахтхофа, врывающихся в русские траншеи. В то же время такая образность работает на гуманизм. Умирающий Аполлинер даже против воли восхищался войной, ибо взлетающие и затем падающие осветительные ракеты действительно похожи на дам в танце, которые «склоняют головки глядя сверху на руки глаза и сердца». Но если представить обезумевшего шестиметрового немецкого крокодила, который разрывает твоих товарищей на части, романтизировать такое попросту невозможно. Это предельный кошмар, который хорошо отображён в той человеческой фантастике, где она воюет с жуками средь звёзд. Но если взять и поместить этих «жуков» в уже состоявшееся историческое событие, такое событие, которому посвящено много песен и слов, его жуткий, человеконенавистнический смысл высвечивается как никогда раньше.

В то же время «На рассвете» рассказ о долге, даже о патриотизме. В основу положена знаменитая «Атака мертвецов» под крепостью Осовец — того рода реалистическое мифотворчество, в котором так остро нуждается проигрывающая армия. Но это не обязывающий государственный патриотизм, а та великая русская неизбежность, в которой «надо делать, что должно. И, может быть, придётся умирать. Не за бога, не за царя, а просто потому, что больше некому». Вот почему текст не повторил путь дотационных клипов Вари Стрижак. Да иначе и быть не могло, ведь подкладка рассказа из хорошей культуры — из «Лестницы Иакова», не говоря уже о «Совином ручье» Амброза Бирса.

Вот и всё. Рассказ написан, рассказ забыт. Автор его безвестен, нигде даже не напечатан. Поэтому в качестве благодарности был набран этот текст. Ибо на таких как автор, таких как Гришка, на таких вот незаметных всё до сих пор и покоится. В том числе в литературе.

Фронт ещё держится. Стоим.