Ирина Маркина, «Благодетель»

Российская империя 1870-х, Петербург. Служащий цензором архимандрит замечает, что в посредственной малотиражной брошюре перепутаны имена епархиальных преосвященных: ныне здравствующий Платон значится приснопамятным. Захватывающее событие? Ни в коем разе! Но оторваться от «Благодетеля» Ирины Маркиной решительно невозможно, что ещё раз подтверждает старую истину: не бывает скучных книг, бывают книги плохо написанные.

«Благодетель» обозначен как роман, но по строению это расширенная повесть — почти всегда камерная, даже келейная, она стоит на перекрестии двух главных персонажей. Монаха Германа, в миру Алексея Илларионовича Фаворского, нерешительного карьериста лет тридцати, назначенного архимандритом захолустного монастыря, и помещика-миллионщика Аполлона Владиславовича Темирханова. Средних лет, породистый, осознающий свою власть, он резок и насмешлив по отношению к Герману, однажды прибывшему хлопотать по делам обители. За внешним идеализмом монаха Темирханов сразу распознаёт личный интерес.

Во встречах и расставаниях Германа с благодетелем пройдёт почти вся повесть. Незамысловато, но текст столь интересен, что мог состоять из одного только разговора.

Причина — блестящая проработка материала. Эпоха не просто реконструирована, а как бы понята, может быть, прожита. Большой круг источников растворён в том мелком быте, который представляет текст не извне, а будто бы изнутри. Берётся в расчёт даже то, когда в духовных академиях перестали использовать сальные свечи! Сословные тонкости, детали богослужения, внутриполитическая обстановка представлены не с ракурса и не в разрезе, а в потоке, как длительность: текст естественным образом дополняют вставки из свеженьких «Братьев Карамазовых». «Благодетель» очень по стилю похож. Если не знать, что написано только что, можно и оплошать:

— Ну а все-таки, признавайтесь, запугивали старуху?

— Нет, не запугивал! Я и был-то у нее всего раза три, ну четыре… У нее была нездоровая мнительность, и что-то вроде… что-то вроде idée fixe… — с трудом подбирая слова, пытался объяснить Фаворский, — но я бы не стал… Аполлон Владиславович, поверьте! Это все выдумали, когда она слегла… Я приехал — ради приличия, справиться о здоровье, а меня приказали не принимать и еще растрезвонили по всему городу, что я их только что не ограбил!..

Первоначальное столкновение Германа с Темирхановым кажется немного наигранным, следствием одной только словесной игры, но в будущем становится понятно как отторжение, так и тяга персонажей друг к другу: оба героя одиноки. Это лишние люди эпохи сословных предубеждений. Но если текст живописует и правда тяжёлую жизнь монашества, в чём одиночество богатого и пользующегося уважением Темирханова?

Темирханов — это лишний человек, но лишний от собственной гордыни. Ему неприятно с равными, просители выводят его из себя, социализм с эмансипацией он презирает, революционеров попросту ненавидит. Капитал Темирханова его же обуза, он не даёт ему освободиться, и вертит, и мает среди осточертевших вещей. В этом помещик очень похож на Германа, которого тяготит постриг и ещё сильнее — расстрижество. При этом оба героя интеллектуалы, им есть что друг другу сказать, хотя именно ум героев не даёт им пойти по вроде бы проторенному пути. На нём Герман бы спас Темирханова, чем укрепил бы собственную веру. Вместо этого герои лишь немного соприкасаются, удерживая друг друга от непоправимого, и вновь расходятся без какого-либо перерождения. Всё остаётся как прежде. Печаль, томление, одиночество. Среди извечного состояния русского интеллектуала содержится ответ на вопрос, что может дать эта прекрасно стилизованная проза современному читателю. Ведь не о земской медицине и сословных судах ему говорить.

Дело в том, что у повести сильный отрезвляющий эффект. Она сбивает пафос. В том числе — классики.

Мы привыкли, что против несправедливости сразу бросаются в бой, особенно в литературе бросаются, с чётких оглашённых позиций. И происходит бой, где, независимо от исхода, важным считается сам порыв. В «Благодетеле» же выстроена не столько литературная, сколько историческая ситуация, в которой архиерей фактически обращается с подчинёнными как с крепостными; где остаться без места — обречь себя на голодную смерть; где судят церковным судом, но прав-то лишают гражданских. И это столь трезвящие координаты, что в них начинаешь действовать с осторожностью, без резких движений. Вот и Герман, честный в общем-то интеллектуал, вынужден пробавляться скрытничеством и полуобманом. В повести есть сцена, где архимандрит совсем уж робко защищает слугу от разгневанного Темирханова, и кажется — надо громче, проповедью сильного мира сего обличить, но в действительности это нерешительное спасение — всё, что может дать Герман. И даже оно имеет для монаха самые пагубные последствия. Это пробирает. Заставляет осознать бесправное положение человека. Как в контексте, так и без него.

И всё же кое-чего не хватает. В классической русской литературе лишним человека делало общество. Онегин приносил боль всем, в том числе самому себе, из-за бездушности окружения, праздности и суеты. Но что мешает Темирханову, успешному и уважаемому человеку? Дело происходит в самом конце царствования Александра II, каких-никаких, но всё же реформ. Капитал приходит в движение, с ним ревут социальные силы. Дремота спадает с России. Начинается бурная общественная эпоха. Темирханов заявляет о себе как о противнике левых и прогрессивных теорий, но реакционеру в новом мире тем более бы нашлось место. Так в чём же дело? Просто в недовольстве реальностью? В утомлённости от чинов, лизоблюдства? Хотелось бы увидеть на этот счёт обстоятельный монолог, но его нет, Темирханов не произносит своего символа веры. Он у него отсутствует? Непохоже. Скорее, он у него таится. И у Германа, собеседника, не получается этот символ выудить. В этом смысле недорабатывает уже монашеская фигура. Герману не удаётся разгадать намерения благодетеля по отношению к миру, как бы вот ту его… idée fixe.

А ведь герои так обстоятельно беседуют, в их речах столько многоточий… и так часто они осекаются… будто в них гнездится много слов, но они не решаются их высказать, для чего-то приберегают. И кажется, что в повести непременно состоится большой обмен, у каждого будет долгая речь-идея, но… герои только казались беременными, они ничего не порождают на свет.

Вот центральный вопрос произведения:

— Вы не понимаете… Или нет, пусть так! Но, по-вашему, — Темирханов подался вперед, налегая грудью на крахмальную скатерть, точно не шутя ожидал ответа и ответ этот не был ему очевиден, — по-вашему, благодеяние, каково бы оно ни было, дает право одному человеку мучить другого?

Фаворский вздрогнул и, помедлив, покачал головою.

— Нет, не дает, — ответил он тихо.

Нужно ли было для этого проживать эпоху? Создавать работающий, настоящий, очень умный и правдивый мир? В целом — да, но без большого заявления, быть может и манифеста (ведь как сильно манифестировала литература тех лет!) он выглядит как пустыня. Над ней не прозвучало слово. Только с подсказки удаётся понять, что преображение героев состоялось без громких слов: Темирханов распознал в Германе равного, такого же, как он, человека.

Но без «большого» события это происходит «попутно» и может ускользнуть от внимания.

Из-за чего финал оставляет некоторую неудовлетворённость. Борьба, победа или провал, в общем, необходимое напряжение в повести не накапливается, а вообще рассасывается. Герои мирно расходятся по углам, каждый в свою затхлость, свою судьбу. Без «пика», без попыток вырваться из неё это кажется… реалистичным, но… не литературным. Словно жизни в повести скопилось куда больше, чем ситуации.

Поразительно, но вроде бы книжному «Благодетелю» недостаёт некоторой искусственности, в которой как раз можно было бы решить вполне литературные задачи. Пока что в повести слишком многое утаили. Будто это и так понятно.

В жизни, пожалуй, да. Но всё-таки не в литературе.