Ислам Ханипаев, «Типа я».

Тут ведь комбо, как в видеоигре: автор вне литературного мира, автор в сложной языковой позиции (из многоязычного Дагестана) и само произведение — сбивчивая исповедь второклашки. То есть руки дрожат и неудобно, если они что-то не то напишут. Но сказать правду необходимо: это не произведение. Это классический мономиф. К тому же ещё превосходный.

Восьмилетний «дурачок» Артур в компании друзей ищет своего папу. Махачкала встречает читателя не только стереотипным «жи есть», но травмированным миром второклассника, лишившегося матери и терпящего нападки сверстников. На помощь Артуру приходит выдуманный герой Крутой Али и настоящие живые друзья.

В повести сразу чувствуется кинематографичность. Крутой Али взят из «Кролика Джоджо», где скакучий Гитлер нашёптывал мальчику всякое. Автор признаётся об этом в послесловии, но мог бы и не говорить — Крутой Али и не заимствование никакое, а друг, без которого нельзя жить.

Ещё Артур заносит всякие крутые мысли в «Дневник воина». Нехитрое махачкалинское бусидо комментирует Крутой Али. Тоже в цитатном формате: рублено так, чтоб запомнилось. То есть отталкивались от зрительного ряда, от запертой одинокой комнаты, где избитый в школе второклассник записывает в тетрадь воинские правила и крутые слова.

Это для экрана. Прямо видно, как от него мерили и шагали. Вот хотя бы та немая сцена у кондитерской… Парадокс в том, что и в тексте всё смотрится очень хорошо. Даже разговоры не сценарные, а живые.

Сам текст, конечно, посредственен. В литературно-художественном отношении он слаб. В нём нет мастерства. Но — снова парадокс — тексту это и не требуется. Можно даже сказать, что профессиональный текст на ту же тему был бы плох. Так произошло, например, с «Калечиной-Малечиной» лицеистки Евгении Некрасовой, где видно, как и во что старались. У Ханипаева, напротив, ничего не видно — это чистая наивность, застенчивое такое несовершенство. Автору очень хотелось рассказать историю, но он зарделся, умений каких-то не хватило, поэтому повесть получилась трогательной, как перочинный ножичек. Так что на вопрос «Это сознательно сработали под второклашку или отсутствие писательского опыта помогло написать восьмилетнюю прозу?» всё же следует ответить про «опыт». Мы имеем дело с чистой взволнованностью, не стратегией. Есть дутый термин одного пустого культурологического направления: новая искренность. Так вот — у Ханипаева просто искренность. Потому что искренность не может быть ни новой, ни старой. Она просто есть, и маленький Артур не мог её не озвучить.

Прелесть наивной литературы в том, что она отваживается проговаривать жизнь как ребёнок. Под «ребёнком» может скрываться как малыш, так и вообще неполноценный повествователь — инвалид, умственно-отсталый, больной — и такой вот рассказчик, в отличие от взрослых и полноценных, бесхитростно заявит о голом короле:

У всех должна быть работа и для злых и для добрых.

Он так и сказал однажды — “Грусть — чё такое?”.

Как однажды сказал Крутой Али про шахматы: — “Шахматы нужны, чтобы ломать уши”.

Людям нужны платки так же часто, как и носки.

Все знают, что бабули главные враги воинов.

Ну прямо Евангелие от Дагестана: «Смерть! где твоё жало? Грусть — чё такое?».

Именно здесь, а не в грамматике, образности или языке текст хромает как литературное произведение — он недостаточно поэтизирует мир. Артур мог пристальнее на него смотреть, не только представлять, как Крутой Али прячется под партами и переворачивает машины, но и видеть в самом простом — самое необычное. Тут-то отсутствие писательского опыта и сказалось. Может, оно и к лучшему, так как профессионал (как та же Некрасова) слишком бы всё загустил и тем выдал свой умысел, но кое-что развить надо было:

На этом наш разговор закончился, мне разрешили помыть лицо в раковине в кабинете директора. Зачем она тут?

К сожалению, мысль продолжения не получила. А она важна. Действительно, зачем в кабинете директора раковина? Настоящий воин должен пояснять очевидное чем-то неочевидным. Ну правда ведь, зачем директрисе раковина в кабинете? Чужую кровь смывать, жуткое что-то отстирывать. Так мог бы фантазировать мальчишка, от безысходности ненавидящий учителей. При должных талантах, мир восьмилетки мог бы улечься на бок, в горизонталь, в фантасмагорическую бесконечность и тем быть реальнее всякой реальности.

Всё-таки повесть не просто так написалась. С ней работали. И нужно было поработать ещё. Ведь ряд ходов был интуитивно верно нащупан. Так, когда у тебя герой-восьмилетка, можно выдавать большие сбивчивые предложения с запятой. И они выдаются:

Она хорошая, налила мне какао и чуть-чуть поплакала и мне стало её жалко, хотя вначале мне было жалко тебя, а него я был злой, потому что увидел его фотку в “одноклассниках” и он был супер счастливый, а ты вчера плакала, когда я сказал про него.

Вспоминаются детские детективы, когда на каникулах детвора объединялась в сыск, начинала что-то смешное расследовать, а натыкалась на большое и важное. В «Типа я» тоже расследование, но лупа приближает вечные человеческие вопросы. Как вот крутые размышления про то, в скольких случаях врут взрослые. И очень важно при этом, что текст не пытается напрячь происхождением, этнографией, колоритом.

«Типа я» не продаёт российскому читателю кавказские реалии, как ими однажды приторговала Алиса Ганиева. Где она теперь? Написала плохую книгу про Брик и что-то там комментирует. Напротив, словечки вроде «всехний» и золотые унитазы мелькают где-то на периферии, не пытаясь подкупить тем, что вот оно как в Дагестане-то, почитайте. В центре повести — переживания ребёнка, а не Махачкала. Будет, конечно, всяческая жиесть, но в строго нужных количествах и с необходимым выводом.

Мифологическая на самом деле работа, очень пропповская. Наличествует волшебный помощник (Крутой Али), испытания (драчки и поиск отца), зло с хтоническим прозвищем (Гасан-Вонючка), верные спутники (Супер-Крутая Команда), переход границы (проникновение на стройку), а в конце — полный во всём оборот, из цикла которого Артур вырывается тем, что мирится с Гасаном и принимает отца таким, каким он вдруг оказался. И вот нет уже марвеловских болванчиков, о которых грезят в начале повести. Настоящие появились герои. И исчезает, попрощавшись, Крутой Али.

Повесть «Типа я» ещё раз доказала: мономиф сильнее, чем вся эта ваша литературная тонировка. Можно закончить студию с дипломом и интертекстуально плавить сюжет, но зарешают всё равно архетипы и седина. Даже если речь идёт о приключениях второклассника.

Оценок будет две.

Технически, чисто литературное мастерство со всеми атрибутами: 4 из 10. Но ведь литература не только лишь техника, не правда ли? Точнее — вообще и никогда не техника. Так вот, как настроение, как цельность, как тайна, как волнение, как ещё один отголосок великого человеческого мифа, книга Ислама Ханипаева легко выбивает 10 из 10.

Складываются ли эти оценки? Полагаю, что нет. Тогда какая из этих оценок важнее?

Вторая.

Что это значит?

А вот это мы узнаем в финале.​ ​