Иван Стрелкин, «Самсон заходит в парикмахерскую».

Уже после «песчаное дно у берега похоже на нёбо кошки» тело взмурашивает такая влажная шершавость, что как бы текст далее ни согрешил, ему можно простить всё. А он ведь и не грешит дальше, этот «Самсон заходит в парикмахерскую» взлохмаченного Ивана Стрелкина.

Его эпистолярный роман быстро сбивает с толку, распадаясь на события и сюжеты, скреплённые посланиями к недоступному другу по имени Мария Драй. В них параноидальный режиссёр Иван театрально исповедуется о жизни. «Театрально» значит через театр, посредством его опыта, имён и аллюзий. Действия сменяют друг друга, идёт перескок тем и персонажей, приоткрывается кулиса державного реализма — так нужно, ибо путешествующий Иван по обыкновению пьян, как бы даже рассыпан. Весь роман он пытается собрать не только себя, но и образ Самсона, раздумывающего, входить ли ему в парикмахерскую. Пока же лирический герой настолько омрачён, что даже мимолётные встречи, простые слова и случайные постели вспыхивают в тексте ярко-ярко, дабы так же незаметно исчезнуть.

Повествование смещается быстро, будто его подгоняет прибой: вот-вот фривольно слизнёт, потушит. Поэтика романа печальна: как ни спеши, волна размоет написанное. И что-то носится над водой. Рождение трагедии из духа… — музыки ли, болезни. Пусть каждый решит сам. На мой взгляд, достаточно одного духа.

Текст Стрелкина эрудирован. Он о сложном рассуждает просто и глубоко, с именами на «г», всем знакомым — Гегелем, Генделем. Нет желания поразить: вот кого я знаю и кого читал. Напротив, через пасту скажут об итальянцах, а голосом эпохи будет назван «собачий свисток», и всё это настолько точно, что остаётся только кивнуть. Паста, свисток, Гегель — чтобы всё это не смешило надо обладать тактом. И текст вежлив, ритмичен, верно считает шаги. Однажды он даже слагает Гамлета и Деда Мороза так, что они друг другу вообще не мешают, будто вместе в Устюге выросли. Это делается походя, между па, с грацией, освоенной не у станка.

Но во всём этом великолепии есть загвоздка. Неожиданная и в чём-то даже непоправимая.

Роман Стрелкина является подробным письмом к сатирической фантасмагории Елены Скульской «Самсон выходит из парикмахерской». Так что раскрывается текст лишь в паре, одновременно как дополнение и спор. Без Скульской будет непонятен не просто ряд имён и отсылок, но и замысел произведения, его идея. Второй «Самсон» покажется просто искусной театральной эпистолярщиной, а это не так. Вот лишь один из примеров. Повествователь сочиняет очередное письмо Марии Драй, где вдруг замечает:

Знаете, Мария, что самое прекрасное в здешнем цыганском порядке? Над нами, свободными бездельниками, нет человека, который бы спазмами сфинктера рассылал распоряжения.

Что за сфинктер? Почему? Но если проглядеть Скульскую, ясно будет, что Стрелкин так комментирует следующий отрывок из «Самсон выходит из парикмахерской»:

Признаться, любезный читатель, если ты у меня есть, я не верила (да и никто не верил!), что Евгений Ось — художественный руководитель Нашего театра, где я работаю, чтобы носить шубу, и бросать ее на пол, и прижиматься на ней к любовнику, и убегать от Бродского, когда по ночам забрезжит строчка, — выживет после сложнейшего и крайне рискованного хирургического эксперимента. Дело в том, что на место головы пересадили Евгению Осю в экстренном порядке ягодицы, и сфинктер стал ртом, и образовались редкие, несолоно хлебавшие усики; новый роток — не накинешь платок — совершенно скрывался меж щек, но освоился, так освоился, что научился туго сжиматься и разжиматься, выпуская нужные слова, которые Евгений называл «поручениями».

Ну а ягодичный Евгений Ось — это вполне реальный Филипп Лось, худрук Русского театра Эстонии, откуда со скандалом ушла Скульская. Между художественным персонажем и прототипом всегда есть дистанция, но источником насмешек Скульской послужила наличная театральная среда. Сама Скулькая безжалостно вывела себя в романе под именем Марии Драй. Там же, у Скульской, есть персонаж Иван Стрелкин, который, будучи уже реальным, написал к роману Скульской этот вот лицейский комментарий, где некий Иван пишет письма Марии Драй.

В общем, театральный Серебряный век: все друг друга знали, все друг друга любили и все друг другу пакостили.

Увы, у рецензента нет возможности полностью прочесть дилогию Скульской. Без неё как-либо внятно рассуждать о романе Стрелкина не получится: всё равно что комментировать только третий, без двух первых, том. Очевидно разве что стилистическое подражание, выполненное превосходно — уже как самостоятельность. Для выискивания остальных отсылок и параллелей, в которых умножается роман Стрелкина, необходимо время. Да и стоит признаться: театральный нарратив рецензенту не по зубам. Сложно.

Из лицеевских финалистов «Самсон» наиболее похож на «Цветущий кориандр» Макаровой. Та же личная история творческого человека, тот же эпистолярный роман с бытийными вставками, владеющий язык, тема «памяти памяти» и очень много Европы. Макарова со своей Европой справилась, но вот Стрелкин слишком высоко задрал локотки: порой героя восторгают имена и пейзажи так, будто он стоит в Европе таким же туристическим памятником вот уже сотню лет.

То есть перечислений слишком много. Русскоязычному читателю их чехарда непонятна, поэтому текст Стрелкина кажется слишком взрослым, заранее эмигрировавшим. В нём легко запутаться и потеряться, а когда спрашиваешь у кого-нибудь дорогу — на тебя холодно смотрят; чужак. Роману не хватило чувства причастности, сопереживания. Лирический герой всё сам, наверное, разрушал — цинизмом своим, отсутствием жалости (при этом он не безжалостный, важная разница). Но в ироничных обо всём комментариях Иван не достиг желчной высоты. Что-то вот помешало, не позволило сделать текст разъедающе злым. Наверное, авторская искренность и доброта помешали. Любовь к делу, которым давно занимаешься. Что-то в себе надо было передавить, и сделано это не было. Ведь желчь — это когда давят себя без жалости. Ничего внутри не оставляют. А тут в конце тюбика скопилась к театру любовь.

При всей схожести «Самсон» сильнее «Цветущего кориандра». Его нельзя воспроизвести, тогда как текст Макаровой повторяем (пусть и с трудом). Это парадоксально, так как обе работы строятся по схожим евро-технологиям, которые и здесь в России преподаются. Поэтому «Цветущий кориандр» просто очень хорошее качественное произведение, а «Самсон заходит в парикмахерскую» — произведение самой высшей лиги. Но лига эта какого-то Люксембургского чемпионата: далеко, сложно и со стороны мало чего понятно.

Иван Стрелкин написал вещь саму по себе. Она даже театралу не до конца раскроется. Смотреть на неё хорошо из тумана, когда сам чуть покачиваешься и разбит в душе. Собирать себя по кусочкам и их же раздавать в случайных встречах — вот чем занят «Самсон». И когда прочёл его, в руке остаётся что-то блёсткое.

Поэтому роман несколько неуместен в «Лицее». Его уровень выше, для другой совсем премии. Конечно, это нельзя вменить тексту в вину, но ощущение, что с подростками решил посоревноваться взрослый мужчина. Да, по годам подходит, но вот по духу всё совсем другое, уже будто прожитое.

Прошу заметить — опять по духу, а не по музыке или болезни.

Оценка: 9 из 10.