Катерина Гашева, «Гады и рыбы»

Что-то взбрыкнуло в генах, люди начали превращаться в ящериц, из-за чего впервые — впервые! — человечество разделилось на враждующие виды, а читать роман Гашевой всё равно неинтересно.

Ну вот неинтересно и всё тут.

Приятный язык, нужная интрига, повороты и поворотики, экскурс в трагичный ХХ век, много поэтического, много подмеченного, но текст не увлекает и даже не касается, остаётся холодным, как кожа рептилии.

Почему так?

К сожалению, Гашеву не получается читать вне Гашевой. У неё крайне сильный биографический факт — преодолённый рак мозга — и потому сильная воля. На каждый её текст смотришь под знаком клинического события и видишь то, чего в нём, возможно, нет: болезненность, какую-то патологию. Так, в романе много говорят про изменения в мозге, воссоздают коматозное состояние с другим мышлением. Это читается с нездоровым интересом, и о нём, вероятно, догадываются, возможно даже используют. Превращение в ящерицу подспудно сводится к опыту самой Гашевой, хотя метафору пытались сделать гораздо политичнее, даже эзотеричнее.

Дальше шел пропуск. Белое пятно перед глазами. Это уже не страшно. Просто пустота. Мозг растягивается, рвется на осколки. Нет, чушь какая! На осколки рвется граната. А тут нет ощущения взрыва. Отрывается фрагмент. Не осколок — правильное слово забыла — так что пусть будет осколок. На некоторых была память о ней, Тане. О ее чувствах.

Но даже если не знать о судьбе Гашевой, ограничения всё равно остаются. Дело в очевидной аллюзии на ковид, который для России кажется делом столь же далёким, как Керенский, ведь мы столкнулись с новой, ещё более масштабной бедой, неизвестно дождущейся ли приставки. Гашева тоже понимает соседство, поэтому старается избегать эпидемиологического контекста: «А ведь эпидемия-то — одно название. Количество — от аппендицита умирают больше». То есть в мире меньше тридцати тысяч человек умирают на пути превращения в рептилию.

Они умирали все. Пять, максимум шесть месяцев от первых симптомов до финала. Не выдерживало сердце на стадии перерождения в трехкамерное. Превращался в аморфное желе мозг. Меняющиеся кости протыкали органы.

Неизвестен ни генез болезни, ни способ лечения. По сути, это рок, метафизическое обстоятельство, перед которым можно выказать только духовную стойкость. Тем не менее, в романе много социального. Новые бритоголовые («земляне») начнут охоту на ящериц, которых попытаются заставить (что подтвердят экскурсом в оккупированную Польшу) носить повязки. Использовать фашистов для того, чтобы доказать пару ценностных теорем — всё равно что списывать из учебника. В общем, люди со скошенными затылками опять возьмут в руки палку и факелок:

— Уродка! — неслось из толпы, — Подстилка хвоста — сама хвост!

Понятно, что «хвост» — это типа как «хач», слово, стремительно исчезающее из лексикона. Не потому ли «хвост» кажется чем-то искусственным? Всё же «хвостами» сейчас зовут домашних животных. Та же «чешуя» была бы надёжней. В чешуе есть чужесть, чешую счищают ножом, ну а хвост и у наших славных предков присутствовал. Опять же, «чешуя»-«чурка», раз так хотелось. Хотя тоже не то. Вылупок? Нет. Нужно что-то короткое, хлёсткое. Сокращали бы, конечно, от рептилоидов. Репты? Рептилы? Тоже не. Сложный и потому интересный вопрос. Нужного слова не придумать, его выработала бы только жизнь, и, если бы у Гашевой вдруг удалось, лишь за предчувствие ей можно было поставить самый высокий балл.

А так ненависть к пресмыкающимся кажется надуманной. Страх, отторжение… но погромы? Некоторые люди считают, что рак передаётся по воздуху, но не громят же хосписы. Эпоха всё-таки инклюзивная, это скорее ящерицы потребовали бы включать отопление летом. Да и с масштабом что-то не то. Рептилоидов на всю планету пара десятков тысяч, то есть примерно столько же, сколько азербайджанцев в Санкт-Петербурге. Почему сразу фашизм? Для межвидового противостояния нужны миллионы чужаков, а, если судить по пропорции, на весь город приходится штук двадцать чешуйчатых. Что не мешает героям-петербуржцам постоянно слышать о ящерицах среди попутчиков, родственников и друзей.

И опять Гашева понимает: рептилоид всегда шёл в паре с «жидо», потому в роман вводится фигура еврея. Не особо помогает (и ящерицам обидно, и евреям неловко), но надо же что-то делать!

Да и то, что мутирующая Таня стала первой ящерицей, решившей «рассказать свою историю», кажется сомнительным. Уже в продромальный период ящерицы назаводили бы каналы и показывали раздваивающийся язычок за донаты. Хладнокровие приходит на поздних сроках, так что многие «больные» поспешили бы заработать славу и деньги. Да и вообще, что сразу бы сделал мир, если бы люди стали превращаться в ящериц? Конечно, снял бы порнуху, ну и записал трек «рЭптилия».

Социально-политическое измерение романа кажется наиболее слабым, не то, чтобы непроработанным, наоборот, схемным.

Выход лежал в мистической плоскости. И Гашева вновь это почувствовала. Странность романа в том, что Гашева абсолютно верно всё поняла и предложила наиболее выигрышные решения, но они всё равно не принесли ей успеха.

При мутагенезе возникает квантовая спутанность, когда рептилиям снятся чужие жизни, причём достоверность этих снов «стопроцентная». Так в повествование вторгаются ситуации из других эпох от революционного Петрограда до грядущей ядерной войны. Основной вкладыш — история Кыча, собирательного поэта Серебряного века, который вместе с девочкой Айной из народа айнов движется по страшному ХХ веку, а затем та идёт по нему одна. Чему способствует фрагментарная структура, которая только и ждёт, чтобы рассыпать нарратив на разбегающиеся дорожки. Прошлое будет сигналить будущему и наоборот, века начнут смыкаться, символы отражать лунный свет, то есть под благим предлогом роману опять откажут в таком непосильном для молодых прозаиков деле, как последовательный, соотнесённый сюжет. Причинно-следственные связи? Я хочу квантово скакнуть! Ко второй половине романа скидки в другое бытие начинают угнетать основную временную ветку: почти исчезла первоначальная линия со сценарием по Джорджу Мартину, пропал еврей, куда-то далёко всё ушло от Кыча, появились табуреточные поэты, какой-то тиндер-фашист, буддизм, Кали-Юга, древние наги, мать-голем, зато рассказали про немецкую оккупацию, и кто с кем дружил в Серебряном. Если бы это выглядело как приём, разрушающий последовательное логическое мышление, новеллизацию можно было бы однозначно занести в плюс, вот так вот под финал Кали-юги растанцёвывался мир.

Но это просто нагромождение, ошмётки. Стравливание накопившегося. Роман делали умным, накрошив в него греческий и латынь. И ещё Чуковского.

Всё выглядит раскатившимся, а должно как уехавшие друг от друга бусины на длинной-предлинной леске, чтобы была нить, за которую можно было взяться и перебрать. По отдельности могли получиться неплохие исторические, мистические, социальные, петербургские новеллы, но вместе это какое-то «РЕН ТВ» (упоминается). К слову, роман-то ведь частично и составлен из сетевых текстов Гашей. История про Кыча раньше была отдельным рассказом. Видимо поэтому роман и выглядит искусственно сшитым.

Неосуществлённой возможностью кажется иное мышление Тани. Как и всегда, оно стереотипно передано короткими рубленными предложениями, либо шаткой образностью. Хотя главная языковая находка романа тоже следствие мутагенеза:

Это был глухой, с узкими, как глаза корейца, окнами полуподвал, разделенный пополам звукоизолированной стеклянной перегородкой — стандартная, в общем, компоновка.

Действительно, стандартная. Но это всё же одиночный приступ. Куда больше хорошего:

Вдалеке послышался скрип тележных колес, похожий на голоса чаек или других птиц, названия которым можно вспомнить или придумать заново.

Сразу понятно, что случилось великое стирание имён, что случился Апокалипсис.

От «Гадов и рыб» ощущение как от предыдущего романа Гашевой: попойки, промискуитет на троих, социометрия, провалы в прошлое, нейролептичность, опять промельк войны, ощипы писателей, музыкантов, поэтов. Какая-то провинциальщина, разодетая, конечно же, под столицу.

И ясно почему роман неинтересно читать.

Это внутренне неоригинально. Проза Гашевой собрана из узнаваемых элементов. Ладно нацисты и кванты, в них очень легко попасть, но мистико-неформальный Питер тоже был описан в «Приносящем вино» Александра Сордо, а жёсткое буддистское решалово в Северной столице успела устроить Яна Филар в романе «Трип на Юг». Конечно, никто не списывал, даже вообще не знал, просто… внутренне неоригинально.

Пожалуй, так.

Оценка: 5 из 10.