Катя Кожевина, «Лучшие люди города».

Текст запоздал лет на пятнадцать, ему бы выйти в середине нулевых, когда была уже сытая наетая столица и всё ещё голодная окраина, и можно было иронизировать контраст. Ныне текст с ходу проваливается в кетаминовую дыру, откуда, видимо, и были почерпаны все те упоительные сведения, которые на голубом глазу пытаются втюхать читателю. Это великая дичь, которую наметала какая-то безумная сахалинская рыбина.

Роман рассказывает о вынужденной командировке тридцатилетней москвички Елены на Сахалин образца 2018-го. Читателя ждёт местный колорит, любови, безысходность и правда простых работяг. К сожалению, написанное в романе — типичное континентальное словоблудие (без обид, Деррида). Рецензенту довелось пожить на Сахалине, поэтому придётся заранее извиниться за грубость и занудство отзыва.

Основное действие романа происходит в вымышленном городке Крюков. По ряду признаков город списывался с вполне реального Поронайска (население ок. 15000). И хотя Поронайск место не для слабонервных, Крюков представлен как дыра космическая, звездящая заведениями с названиями «Анжела» и «Мужской рай». Кстати, с названиями в романе плотно увязан «юмор»:

На улице моросило, за окном мелькали невзрачные коробки гаражей и рекламные билборды — «Бестраншейная прокладка трубопроводов», «Мир пайки», «Союз православных пчеловодов».

Контраст является главным выразительным средством романа. Из него выводятся нехитрые оппозиции: Москва/Крюков, блатной/законный, успешный/неудачник, трезвый/пьяница, нынешний/бывший. Их же конфликт ведёт сюжет. Это не было бы так примитивно, если бы не тоталитарная хохотная установка про Путина, Крым, попов, Донбасс и мудрствования уровня Лентача:

…в России есть города светлого будущего и славного прошлого, но хорошо бы нашелся хоть один город настоящего.

Всё настолько карикатурно, что даже Крюков встречает приехавшую Елену валяющимся в подъезде телом без чувств. А в местном продуктовом трётся ещё один исторический алкаш:

— Да, нищает народ. Все у нас отобрали. Мишка Меченый развалил Союз, зла на него не хватает, — он вытащил из одного кармана несколько скомканных купюр, а из другого пригоршню монет, — Людочка, мне «Жигулей» полторашку и «Путинку».

Претензия не в том, что как-то не так изобразили Россию и что-то там просмеяли. Она в том, КАК просмеяли. А просмеяли глупо и прогрессивно (вообще) и конкретно неумело здесь (в частности), ибо основные линии производства «Путинки» были свёрнуты ещё в 2013-м, а в начале 2018-го гакнул сам производитель — «Кристалл-Лефортово». То есть знаменитой «Путинки» в магазинах-то толком нет (в интернетах продаётся). Но идеология требует жертв, поэтому в текст вписали намекающую водочку.

Сам остров описан также неправдоподобно, через чужое:

А ничего. Всем плевать, съест медведь твои глаза на десерт или передумает. Временщики понаехали. На шахтах, на буровых поработают, денег поднимут и назад, на материк. Эта земля суровая, но ведь и ее любить можно.

Проблема в том, что последняя угольная шахта на Сахалине (других там нет) была закрыта в 2017-м. Сейчас уголь добывают на т.н. разрезах, то есть карьерным способом. Аналогично с романтическим эпизодом о горящих под землёй угольных пластах — нет там такого, а вот на севере торфяники тлеют. Но там болота, к ним трудно подойти, чтобы написать амурную сцену.

Даже про погоду в октябре, одном из самых дождливых месяцев, сказано:

Уже кончался октябрь, а за все время, проведенное на острове, можно было насчитать не больше пяти дождливых дней.

Это в умеренно-муссоном климате? Как раз и льёт в сентябре-октябре. Правда, ливнями такими, после которых сразу ясно.

Всё ясно и с текстом — реализм его кормится с газетных вырезок, баек. Упоминается и бандитская разборка на угнанном с Уралвагонзавода танке, и то, что хрущёвки строили с учётом того, что гроб можно было на лестничной площадке развернуть (жаль не упомянуто, что двери в советских квартирах открывались вовнутрь, чтобы их было удобнее выламывать КГБ), и тому подобные легенды, подающиеся как какие-то откровения. Такое ощущение, что тик-токер прочитал сборник перестроечных анекдотов или Веллера.

Ещё понадёргали типичных сахалинских словечек. Но применить их не сумели — достаточно посмотреть натужный диалог о куксе. Тогда как знающий человек обыграл бы такое интересное «сахалинское» слово как «богодул».

Работается и грубее. Вот местная чиновница рассказывает о закупке рыбы для медведей:

— Конечно, нет. Район — это дороги, дома, в конце концов, безопасность. Знаете, где я была сегодня? На рыбзаводе. Мы будем закупать 10 тонн рыбы. А где изыскать средства? Налоги ведь в Москву пойдут от вашего завода, в лучшем случае — в область. Там все съедят, а нам кость бросят.

— А зачем вам столько рыбы?

— Скоро зима. В прошлом году медведи задрали двух человек на окраине. И пять коров. Мы вынуждены раскладывать рыбу в лесу, чтобы обеспечить им «прикорм» перед спячкой. А то вот так пойдете гулять и встретите шатуна. И никто вам уже не поможет, даже они. — она снова посмотрела на портреты.

На столе зазвонил айфон.

История взята из этой новостной заметки. Там те же самые десять тонн рыбы, а вот пять задранных коров оказались пятью убитыми медведями, тогда как люди не пострадали вовсе. Но если авторский отрывок переработан в чернуху: денег нет, медведи задирают людей, приходится им рыбу закупать, и никто с этим не поможет, тон оригинала другой: за счёт спонсоров была куплена рыба, которую разложили вдалеке от города, дабы подкормить шатунов и отвадить их от жилья.

И-де-о-ло-ги-я.

Это к вечному спору о реальном опыте и умозрительности.

К слову, в чём бы здесь проявилась стоящая литература?

Могу привести по памяти следующую шатунскую историю (о ней тоже могли написать): в одно лето в реки на Сахе зашло мало рыбы, потому голодный медведь заявился на одно из районных кладбищ, разрыл свежие могилы, разломал гробы и погрыз трупы. Медведя отстрелили (слово-то какое). В ходе разбирательства лесничество выяснило, что поначалу медведь пришёл за конфетами (сила традиций: фантики в кале нашли), а потом мишка учуял запах лежатинки — трупы закапывали всего на полметра. В ходе разбирательства органы нахлобучили землекопов, а через них вскрылась типичная кладбищенская схема с мошенничеством. То есть вот он, нарратив. Цепочка событий с непредсказуемым концом. Абсолютно реальная. Вывести такую историю можно куда угодно: в язычество, социалочку, хтонь, вечное. Бери и пиши рассказ. Хоть от лица медведя. Нет, напишу про то, что Путин не поможет при встрече с шатуном. И айфон ещё у чиновницы.

— Я Ваню попросила, он их в фотошопе обделал. Все-таки нехорошо, сейчас на всех портретах видно, что президент без кольца. А я думаю, неправильно это, что он развелся и жену новую не показывает, как будто стесняется. Мы ведь его всегда поддержим, он нам как родной. Правильно?

Если бы у такой литературы не было лобби в лице прогрессивных персон из жюри, она бы давно оказалась там, где ей самое место — в закутке Фэйсбука. Это же, кстати, касается и охранительской клюквы, которую продвигают причмокивающие почвенники. В самом деле, выделить бы им какой-нибудь остров, где бы они боролись друг с другом да не мешали остальным.

Но ладно. Это эмоции. А вот суровые будни:

Участковый ждал их в побитом уазике. Хлопнул Ванька по плечу и усмехнулся:

— Ну, что, допрыгались, кролики?

ГЛАВА 24

Когда тронулись с места, ей опять стало плохо. Лена начала с усилием вращать ручку, чтобы опустить стекло. Оно двигалось рывками, издавая визг, пробирающий до мурашек.

Что в этом отрывке действительно пробирает до мурашек? То, что в старом ментовском УАЗ-е нет и не может быть стеклоподъёмника. Окна в нём физически не опускаются вниз, подвижна лишь «форточка» (её можно приоткрыть/сдвинуть в зависимости от модели). Зато с какой уверенностью всё описано: ручку какую-то придумали, рывки. И такое вот в тексте всё.

Можно, конечно, сказать: ой ну что за «Следствие ведут Колобки», всё поправит редактура. Прикопались вот тоже. Но никакая редактура не в силах поправить чувство доверия и веру в художественную правоту. Поэтому когда далее описывается, как в детстве героиня зависала у отца в УВД и как отца убили, это уже воспринимаешь не так, как если бы та же самая героиня, желая блевануть, так и не нашла бы в ментовозке заветную поворотную ручку.

Мелочи влияют на главное. Малое тянет за собой большое. Всегда.

Текст фальшивит не только в соответствии чему-то наличному, но и в персонажах, их поведении, фактуре, да даже в самом конфликте. Сказать, что это карикатура — ничего не сказать. Например, вот так московскую Елену увещевают коллеги-кадровички с Сахалина:

— Так давайте мы вас полечим. У меня еще с сентября отвар подорожника стоит. Всю заразу убивает. Кстати, вы звездочкой мажетесь?

Вместо Лены ответила Марина.

— Ир, да ты чего. Какая звездочка? Это ж прошлый век. Она не работает ни хрена!

— Сама ты прошлый век. Малахова что ли не смотрела? Он звездочкой вообще простатит вылечил.

— Не слушайте ее, Елена Федоровна. Давайте-ка я вам лучше барсучьего жира принесу. Грудь натрете. И за ушами.

Опять шаблон противопоставления, с которого должно быть смешно. Очень шарнирно всё. По-манихейски описан народный сход в ДК, где от народа разит философским одеколоном. К тому же на собрании озвучили полнейшую дичь. И по зарплатам, ещё и йогурт этот по триста рублей… Даже на Курилах такого нет. Кстати, неоднократно поминаемый в тексте йогурт и дорогущий арбуз (последний играет важную символическую роль) взяты в роман из статейки на «The Village». Там этот несчастный йогурт с арбузом даже в рамочку выделили. Разница в том, что роман для эффекта взвинтил цены до небес.

И это не тот случай, когда из сора растут цветы, это отсутствие опыта, отсутствие интересных источников, отсутствие малейшей творческой обработки. И вообще отсутствие.

Текст становится хорошим, когда превращается из описания «как оно там на самом деле» в путешествие по волшебной стране. Таково, например, посещение Рябиновки, где вот уже тридцать лет женсовет запретил торговать алкоголем. Прямо Платоновым повеяло с его пешехожеством. Отличный же вымысел, прекрасно всё. И социологично, кстати. С наказом. Неплохо вышло с шаманом. То есть когда текст не пытается в реализм, а клонит, так сказать, в косвенный реализм — всё хорошо. Но когда текст начинает пролечивать, что «У нас даже в честь открытия публичного туалета торжество устроили», всё сразу плохо, будто в этом туалете нам предстоит жить вместе с его первооткрывателями.

Так же плохо с сюжетом.

Он реактивен, конфликт его всего лишь шарик от пинг-понга. Действие — противодействие, вызов — ответ. Тойнби какой-то. Главная героиня, Елена, всё время печалится, что вместо театральной жизни выбрала скучную высокооплачиваемую работу? Значит в конце романа она обязательно подготовит свой наивный спектакль, с детьми и недоступной столицам искренностью! Наличествует сквозной мужеложец Эжен, который в начале романа просит Елену изобразить его девушку? Значит в конце романа Эжен вернёт долг и станет мнимым парнем Елены! Такой Тяни-Толкай на одиннадцать авторских листов. Только толкаешь и тянешь самого себя.

У произведения есть и несомненное достоинство. Это сильная образность:

Солнце уже наполовину окунулось в закатную дымку, как вишенка в мартини:

Лена все время встречалась взглядом со своим ночным соседом и замирала, как морская фигура из детской игры.

Ванек подкатил на кряхтящем уазике с трещиной на лобовом стекле, похожей на москита.

Образность смелая. Провокационная даже, но по-хорошему провокационная. Как надо всё. Удачно. Очень приятно знать, что кто-то может рисковать именно в метафоре. Такая задиристость чувствуется. И это хорошо. Почему-то много животных сравнений. Иногда неудачных: «За окном гнули шею жирафы подъемных кранов», но в целом гибких, хороших.

Ещё автор эрудирован в потребительской культуре, в насыщенности культурных знаков. В основном они посвящены тому, кто какие кроссовки носил и что пил и кого смотрел и где как ел, но иногда попадаются шедевры:

Она засмеялась, и Лена тоже улыбнулась. И отчего-то вспомнила, как по телевизору в детстве показывали рекламу, где Мордюкова и Маркова в роли железнодорожниц бьют молотками по рельсам, а потом плачут, плачут. И поют.

Да. Правильно всё вспомнилось. Невероятно точно. Но как надо думать (знать), чтобы так точно вспоминать? Большой вопрос. И огромный потенциал. Почему же он был не использован? Вот если бы текст шёл в таком неоднозначном вспоминающем ключе, а не повторял клише, это был бы совсем другой роман. И другой Сахалин.

А так сильная образность непонятно на что потрачена. Охудожили перепевки из «Village» и байки из девяностых. Зачем, для чего? Для «поиска себя»? Ну так себя, свой авторский голос, только потеряли.

Про образность стоит сказать ещё кое-что.

Когда читаешь метафоры в духе «Лена отбивала пальцами лошадиный галоп», в первую очередь спрашиваешь себя: а почему Лена не отбивала пальцами галопирующую инфляцию? Или почки задержанным? То есть образы вроде и интересные, но, как говорится, не пришей кобыле хвост. Они легко меняются на противоположные, синонимичные, вообще инаковые, а значит, у текста нет объединяющей поэтики, общего духа. То есть интересно, красиво даже, но без вывода, без сложения в большой рисунок или мозаику. Понатыкали, да и всё. А нужна картина.

В совокупности всё настолько нелепо, что под конец от текста ждёшь чего-то неожиданного, какой-то альтернативный совсем Сахалин. Будто бы жизнь острова испортил не строящийся там московский завод, а приехавшая туда героиня. Все нехорошие события (коррупция, развал, братки) происходят исключительно из-за её случайных действий. Такой эффект бабочки. И этот клубок начинает распутывать местный сумасшедший, который прослеживает причинно-следственные цепочки и выходит на Елену. А в конце её ритуально топят под присмотром шамана. Ведь зачем-то нужен был в романе юродивый краевед Андрей Ильич и шаман Вартам.

Ну а так это просто лубок наоборот. В нём сильная образность, но она зря спущена на возрастные метания и подколки «Единой России». Лучше бы раздали пенсионерам читателям.

Оценка: 5 из 10.