Книга для злых

Бывают книги скучные. Бывают злые. Но злой и скучной книга бывает редко. «Кто-то плачет всю ночь за стеною» Александра Ермолаева — именно такой случай, причём отягощённый групповым омерзением по предварительному сговору.

Причастен даже художник. Милая обложка с крафтовыми жирафами обещает добрую историю о преодолении мирских невзгод, но роман с ходу заряжает в лицо стаканом мочи, а когда читатель от возмущения открывает рот — вставляет туда кривой уд физрука. И это не преувеличение, а подробности сборника «историй о самых обычных людях, работающих в самой обычной кемеровской школе». Да, Кемерово не то место, о котором только и разговоров на небе, но объявлять «самыми обычными людьми» оголтелых извращенцев c букетом психических расстройств всё-таки преждевременно. Куколд, подкладывающий жену молодому педагогу; поссорившиеся из-за слесаря-сатириаста математички; физрук-педераст с искривлённым членом; озабоченный гадёныш, выучивший слово «постмодернизм»… — хотя нет, это как раз обыденно. Карикатурные персонажи не сведены в единую школьную историю, а заперты в загон авторского презрения, куда периодически пускают ток. Особенно неприятна новелла про директрису Кучу. Полная глуповатая женщина почему-то удостаивается испепеляющей ненависти, хотя Куча в кемеровском паноптикуме самый адекватный персонаж. Затравленная, она мечтает о женском счастье, и в порыве открывается любимому мужчине. Он отвечает взаимностью и… «полупьяная» Куча очухивается «в своём поношенном пальто на голое тело» на диване за «мастурбацией». Естественно, она никому ни в чём не признавалась. Просто дрочила, бухала и плакала.

Рассказ про ссору Тамары Геннадьевны и Людмилы Валентиновны обставлен как квартира перверта. Сначала появляется советский слесарь-эротоман, затем порнографическая продукция и заграничный фаллоимитатор. После — увлечение уринотерапией. Ермолаев так непринуждённо прописывает девиацию, будто обозревает уютную мещанскую жизнь, и кажется, что на следующей странице Тамара Геннадьевна начнёт ширяться по вене, а потом — расчленять одиноких прохожих. Что-то такое в рассказе и происходит. Вдруг спивается духовный наставник слесаря (sic!), работяга идёт вразнос, и жена запускает в него стаканом с мочой. Умирает блудник за просмотром порнокассет. Как мудрый итог всей истории: «и жопа, и глисты довольны».

Это было бы весело, если бы повествование задорно неслось по кочкам, когда автор, как пьяный на просёлке, с улюлюканьем прожимает газ. Но Ермолаев пишет невыносимо бедно, обстоятельно и бюрократично, пишет так, словно составляет инструкцию к стиральной машине:

Прошло полгода. Александр жил с Людмилой Валентиновной. Учитывая, что разведен он не был, новая женщина имела статус любовницы. Она понимала, что соперница будет радостно ждать ссор в неофициальном союзе из-за этого, но Людмила Валентиновна совершенно не переживала по этому поводу.

Весь роман написан в духе унылой технической хроники:

При этом Константин Федорович с искренним любопытством изучал Кучу. В этот раз она выглядела по-другому. Она заметно сдала с последней встречи. Лицо обрюзгло. Глаза от какого-то воспаления ушли вглубь и напоминали две сверкающие монетки. Крупные поры. Редеющие волосы. Не должен человек себя так запускать, подумал Константин Федорович, продолжая рассматривать свою начальницу.

Но Куча не понимала причину его пристального взгляда, точнее — понимала неверно: она думала, что говорит слишком страстно и что каждое ее слово содержит вдохновляющую истину, поэтому и невозможно слушать ее без интереса.

В тексте присутствуют авторские отступления. Надменный хирургический взгляд окидывает жителей роман-палаты, словно автор наслаждается уродством попавших под его власть персонажей. Внешние вставки злы, подчёркивают низость людей. Под авторским взглядом они превращаются в мелких суетливых клопов, которых так сладко давить. Это списывается на подлую российскую «скрепность», но она не может прикрыть страсть к унижению человека. Когда в финале слово даётся сквозному герою, математику Константину Фёдоровичу, он подводит итог:

Какие же вы все конченые. Божечки, какие вы конченые.

Математиком движет скудное устремление — ему изменила девушка, что подвигло изменить уже собственную жизнь. Герой зачем-то тратится на любовную преамбулу, хотя должен был как-то дополнять чужие истории. Но математик просто признаётся, что ненавидит детей. Остаётся слабая надежда на жирафов, вытянутый образ которых будто бы обещал исцелить покалеченный школьный мир. Уврачевать у длинношеих не получается, наоборот, величественный жираф указывает учителям на ничтожность их жизни. Унизить человека с помощью такого изысканного животного как жираф — та ачивка, которую лучше не открывать. Книга получилась человеконенавистническая, в ней есть только один положительный персонаж — медбрат психиатрического отделения Тимофей. Но его доброта теряется в общих координатах романа, которые выставлены так, чтобы растлить каждого в них попавшего.

Конечно, история знает великую человеконенавистническую литературу. Даже великий цинизм. Но ему сопутствует поразительная деидеологизированность, в которой виноваты вообще все, и в этом большом поражении на дно безжалостно шёл сам писатель, который не позволял удерживать себя на плаву спасительными пошлостями про свободу всякой любви. «Кто-то плачет всю ночь за стеною» — это настолько концентрированная банальность, что она должна продаваться в гастрономе, рядом с сайрой и горошком. Тонкая-тонкая жесть, обернувшая ханжеские сюжеты. Дескать, как чудовищны мелкие провинциальные дрязги, как несчастны учителя, вынужденные отрабатывать образовательный темник, как гадок мир, где нельзя признать себя… Вероятно, Ермолаеву кажется, что он совершает благостную работу, призывая пожалеть загнанных отчаявшихся существ, но ведь это-то и ужасно, это вообще хуже всего, ниже всякого этического предела — когда ты губишь кого-то только затем, чтобы после его спасти.

К тому же «спасение» происходит по настолько постным теологическим наставлениям, что даже история про блюющего на женщин физрука-педераста, который душит шантажирующего его школьника, чтобы после совершить самоубийство, выглядит… нудно, по учебнику. Психологизм? Параграф! Марина Александровна, Мария Игоревна, Ольга Николаевна, Мария Викторовна, Евгений Алексеевич, Андрей Сергеевич — как вообще разлепить этого похотливого андрогина, жаждущего совокупляться в непредназначенные для того отверстия? Нельзя зацепиться даже за корявую метафорику: она настолько скупа, что выразительность романа соответствует какому-то антисемитскому анекдоту. Поэтому столь неуместно выглядит мат — он одинок, из-за чего вынужден работать в качестве лексического и даже композиционного рычага, что сразу выпячивает его, делает неприятным.

Почему роман получил тематический отклик? Не так давно новое издательство «Дом историй» запустило серию «Особняк: современная классика», в рамках которой рассчитывает «достичь объема в 30% книг русскоязычных авторов». Произведение Ермолаева стало одним из первых в серии. Под него зарядили таких адептов сатаны как книжные блогеры (без негатива). Они вслед за Галиной Юзефович («текст такого жгучего дарования, какого я давно не видела») и совершили ту литературную подлость, на которую пришлось отвечать.

Складывается ощущение, что никакого Александра Ермолаева не существует, а есть межавторский сборник, который тайно написали дипломированные колдуны. Слишком уж всё типично, вот прямо как принято. Разве что сэкономили на языке. Скучное на вкус, нищее обессоленное письмецо. При этом испытывающее к людям то презрение, с высот которого иногда протягивается рука помощи.

В романе есть легендарный диалог:

— Надо выпить, — сказала она и протянула ему бокал.

— Это моча? — спросил Александр.

— Сам ты моча. Это шампанское.

Его можно и нужно переделать:

— Надо прочитать, — сказал блогер и протянул книгу.

— Это моча? — спросил читатель.

— Да, это моча.