Лев Кузьминский, «Дневник невидимки»
Удивительно, но имя нигерийского военного заговорщика Буки Суки Димки в точности передаёт смысл этой подростковой повести: нелюдимая и невидимая девушка по прозвищу Димка ведёт довольно резкий дневник, в котором обличает сучьи пороки общества.
Причём невидима десятиклассница не в расстройстве и не как метафора, а вполне физически. Ещё у неё есть доставшаяся от такой же невидимой бабушки невидимая одежда. В ней героиня тайно наблюдает за окружающими и записывает всё в дневник. Поначалу спокойные, затем нетерпимые, к финалу записи Димки примиряются с действительностью.
Казалось бы, перед читателем понятная подростковая история о непохожести, травле и взрослении, но… этих «но» столько, что даже не знаешь с какого начать.
Достаточно сказать, что повесть-то раблезианская. Правда, вместо обличительного карнавального веселья, совсем непротивного и комичного, человеческий низ представлен дурным подростковым гэгом, без оппозиции и причины, вообще просто так:
— Ой! Погоди! Жопа. У меня сейчас жопа разорвётся! Булочки-булочки. Так-так. Пузырики-пузырики. Оооо!
Страшный Серый громко пукнул.
— Оооо! Хорошо-то как! Чуть задницу не порвал!
Тимур Паркур прыснул.
— Рома, ты хоть понюхай, как пиво воняет, — сказал Страшный Серый. — Тима, похоже воняет?
— Я не буду … твою жопу нюхать, дебил! — сказал Тимур Паркур. — У тебя в трусы … говно не брызнуло?
Помимо испражнений, большое значение придаётся поту. Неистово потеют аж трое положительных героев — Малышка Маша, Робкий Рома и Димка. Запах пота является запахом травли, это страх стать жертвой, метка. Но показано это неприятно, не метафорически, а физиологично:
Я взяла со стола книжку Торо, прочитанную до середины. Открыла случайную страницу и приложила книгу к подмышке. Я смотрела, как пот распространяется по дешевой газетной бумаге. Мне хотелось понять, насколько его много. То же сделала с другой подмышкой. Судя по следам, его было очень много.
Пот или слюна (Димка мажет себя слюной) обозначают виктимное, слабое, уязвимое, а кровь, дерьмо и моча что-то опасное, хищное:
Я смотрела под ноги: не хотелось попасть ногой в жёлтые и красные реки, которые текли по полу школьного туалета и сливались в апельсиновые озёра.
В школьных туалетах творится нечто невообразимое. Десятиклассник Дурной Даня массово (!) оплодотворяет (!) там девочек. Это в коридорах с улыбками (!) обсуждают (!) учителя. Реакция взрослых объясняется таким образом: «плут, он и есть плут, а дело хорошее — значит, человеческое господство на планете Земля продолжится». Эм… что? Другой ученик, Страшный Серый, своими мускулистыми ногами завлекает в туалет доверчивых девочек, где насилует их до травм:
Выходили в слезах, с ранами и увечьями: Страшный Серый любил, как он сам говорил, пожестче.
Помимо этого, местный информатик тотально сношает подростков:
— Хрен ему! Он раньше, когда только начинал работать, такой няшечка был. Я и сама его трахнула бы. Теперь он поседел, заплыл жиром, воняет говном. И член у него, я видела фотку — пюре с котлеточками. Ну а что? Я бы на его месте тоже не качалась — ему и так все вкусняшечки достаются. Первой свежести клубнички кушает. Но я не буду ему подарочек делать, с такими нужно знать себе цену, понимаешь.
Внешняя реальность выглядит не лучше школьной:
На скамейках мужики пили пиво и с наглым видом разглядывали прохожих. Под другими скамейками текла белая кашица блевотины. Маленькие мальчики и девочки на площадках ругались матом и обсуждали, кого побить и в каком подъезде выкрутить лампочку.
На ум приходит единственно возможное объяснение — Димка, владелица дневника, даёт в нём шизофреническую картину реальности, это искажённый взгляд девочки с особенностями. Но… нет. Реальность именно такова. Разница в том, что в начале повествования Димка полностью осуждает её, а в финале помимо плохого учится видеть и что-то хорошее. То есть негативность под сомнение не ставится, весь вопрос в том, как реагировать на неё. Подвергающийся травле Робкий Рома к финалу предлагает следующий рецепт:
— Такие люди заслуживают смерти, — сказал Робкий Рома, глядя Страшному Серому вслед. — Разве нет?
— Конечно, заслуживают, — сказала я. — Но послушай, Ромик. Ведь все люди такие же, как он. И что, ты всех предлагаешь убить?
— Я думаю, достаточно Дани, Серого, Давида, Кати и, может, кого-то из учителей на десерт.
Просто вдумайтесь в мотивацию. Нет, Рома, мы не будем никого убивать, потому что… смерти заслуживают все люди, а мы физически не можем перебить всех! Да, чуть позже героиня произносит ритуальное заклинание «я не хочу никому делать зла», вдруг позабыв про это своё «конечно, заслуживают». Но это же не снимает дичь всего предшествующего разговора! После такого Льва Кузьминского хочется спросить: простите, а вы точно психолог?
Дело в поведенческой обоснованности всего происходящего. Автор молод, имеет опыт работы с подростками, но почему-то превращает их в палеолитических болванчиков с животными инстинктами. Это видно даже по именам: Страшный Серый, Дурной Даня, Красотка Катя… Все персонажи соответствуют своим одномерным прозвищам, что, опять же, можно было бы хорошо обыграть в финале, когда Димка наконец-то преодолевает свои фобии и плоские одноклассники вдруг оказываются выпуклыми, имеющими фамилии, интересы, сложное мировоззрение. И было бы понятно — ага, невидимая девочка просто была нездорова, но её покалеченный мир исцелён, люди вновь стали людьми.
Нет, ничего подобного в повести не происходит. Даже когда Димка предпринимает попытку понять популярных Лин Малин, самовлюблённые блогерки всё равно показаны отталкивающе. При этом произведение состоит не из одних тёмных пятен. В тексте пытаются показать примеры человеческого поведения (например, отучивают мусорить маленькую девочку Мириам), но сам фон при этом не изменяется. Повесть остаётся грубой, озлобленной, рисующей примитивный мир школьников, чему свидетельство финальный концерт, на котором высмеивается интеллектуальный кругозор современной молодёжи:
— Да мне вообще насрать… то есть, пофиг, о чем читать, — сказал Мистер Ютьюб. — Я вообще на любую тему могу. Подписывайтесь, кстати, на мой канал! Самый крутой на «ютьюбе». Когда наберется сто подписчиков, я напишу рэп лично про вас.
Затем этому заниженному представлению противопоставляется песня травимого Робкого Ромы, которую он посвящает Димке. Но даже такие эмоциональные качели не могут совершить солнышко: катарсиса или хотя бы преображения не происходит, выразительные средства не смогли обеспечить переход от критики к созиданию, а от ненависти — к любви. Финал куц, большую его часть зачем-то высмеиваются другие люди.
К повести вообще есть один большой вопрос: для кого она написана?
Возрастное ограничение 16+, чему соответствуют некоторые сцены: размытая попытка изнасилования Давидом Друидом (не спрашивайте) или коллективная попытка сломать Димке позвоночник. Но уровень конфликтов, их речевое сопровождение, мысли, идеи, персонажи, их характеры — это какое-то 6+, первый класс. Вместо современного подростка повесть показывает отвратно пахнущего гомункула, размножающегося в туалетах:
— И бабы у тебя не будет, — добавил Страшный Серый. — Тёлки любят плохих, они сосунов не любят. А ты не думай! У телок всё есть: и сиськи, и жопа…
Даже имена, все эти Малышки Маши и Дурные Дани, ну это ведь стилизация для самого младшего возраста, гиперболизация единственной черты для тех, кто ещё плохо ориентируется в литературе. Под стать и проблематика, и стиль изложения. Ну это же подлинная бездарность, тотальная капитуляция языка:
— А ну все заткнитесь! — крикнул Страшный Серый. — Невидимая сучка лезет через забор!
— Да она не настолько худая, — сказала Красотка Катя. — Уж не спрашивайте, откуда я это знаю!
— Короче, я сейчас разбегусь и ей позвоночник сломаю! — сказал Страшный Серый.
— Воооу! — сказала Красотка Катя.
— Одним ударом? — спросил Давид Друид.
— Надо только попасть по ней, — сказал Страшный Серый.
— Бро, не страдай.
Давид Друид облил пивом мою спину.
— Секси спинка в твоем распоряжении, — сказал он. — Может, трахнем?
— Боже, ты такой же извращенец, как Даня, — томно сказала Красотка Катя. — С вами дама! Ничего так?
— Короче, я ломаю! — сказал Страшный Серый.
Но, может, это всё-таки приём? Обманка, иллюзия восприятия? Героиня же пишет дневник, это всё может быть пародией на автофикшн. Нет. Когда Кузьминский хочет дать пародию, выглядит это так:
Папа кинул книгу мне на покрывало.
— Это «горячая» новинка, критики уже номинировали ее на всевозможные премии… а я так и не смог дочитать, — сказал он и ушел в свою комнату.
Я подняла книгу с покрывала. Ольга Конашова, «Отец». На обложке ржавый гараж. Я открыла первую страницу и стала читать вслух:
«Исповедь первая
Меня часто спрашивают, почему я убита горем. Мои мужчины, мои психологи, мои фанаты. И с моих губ сходит слово “отец”.
А ты, отец, помнишь? Кислые червяки. 12 сентября 1997 года. Я сказала: “Купи”. Ты сказал: “Прости, ты дралась, материлась…” О да, папочка, лучший урок: забудь про самовыражение, соответствуй чужим ожиданиям, будь peoplepleaser! Иначе ожидай токсичной агрессии!
Плачу. Мой гештальт-психотерапевт сказал: “Вы слишком…”, — а мой экстрасенс закончил: “…много плачете”. Ты, отец, тоже так говорил, когда я нестандартно упала на пол в магазине и рыдала о червяках. О червяках, перекатывающихся в моем локусе контроля, вращающихся в моей темной триаде, ползающих по моей первотравме?
Нет, отец, я тебя не прощаю!»
Это несмешно и неточно. В приёме мы опять сталкиваемся с сознательным занижением объекта, которому потом легко что-то противопоставить. Кроме того, высмеивая автофикшн о травме, нужно чем-то от него отличаться, но Кузьминский сам написал картонный пошлый текст без существенной идеи и каких-либо языковых достоинств. Самое главное, писатель не попал в аудиторию: выразительные средства и решения соответствуют самой нижней возрастной группе, читателям восьми-десяти лет, но тематически это история для подростков старшего возраста — с говном, избиениями, изнасилованиями и кончёй. Хотя и эта возрастная группа вряд ли выглядит так ничтожно, как изобразил её Кузьминский.
Невнятное, бессюжетное, непонятно для кого написанное, слабохарактерное произведение, раскрученное из втулки для туалетной бумаги, заслуживает лишь самого низкого балла.
Оценка: 1 из 10.