Марк Блок жив

В американской комедии «Крысиные бега» семья евреев решает заехать в музей барби, который оказывается музеем Клауса Барби — презренного человека, в годы Второй мировой заведовавшего тюрьмой в Лионе. Когда хорошо пожившего нациста в 1983 году выдворили из Боливии во Францию, его как раз поместили в Монлюк, где тот лично пытал и убивал людей.

Одним из них был великий историк Марк Блок.

В культуре поражает невероятность её переходов. Никогда не знаешь, что именно и куда тебя приведёт. Низкопробная ржака свела мальчика из Омска с «Характерными чертами французской аграрной истории».

Блок для западного мира неизвестная нам звезда. Еврей, реформатор исторической науки, человек левоцентристских взглядов, он дважды пошёл на войну, и в крайний раз проиграв, вернулся во Францию для интеллектуального, а затем и вполне физического Сопротивления, был пойман и переломан мучителями. Когда узников везли на расстрел, искалеченный Блок делал то, что должен взрослый — утешал плачущего мальца.

Неудивительно, что летом 2026 года историка с женой символически захоронили в Пантеоне.

Пантеон — это своего рода гражданская канонизация, притязание на то, что люди французской культуры могут быть святыми по одному только этому признаку, из-за чего идею Пантеона критиковали лучшие французские левые и правые.

Был ли Блок святым? Нет, он был именно что обычным, и вот эта его черта является объектом отвратительного торга.

Блок стал одним из главных мучеников эмансипирующего западного проекта. Еврей, солдат, интеллектуал, подпольщик — во всех ипостасях Блок вёл себя без вызова, был покорно укоренён в культуре, ради которой творил и погиб. Этим он подпитал кошмарный космополитический культ, который всё ещё делит его кости — потомки историка отказали в эксгумации, и в Пантеон был помещён кенотаф.

Если не либерализму, чему может научить пример Блока?

Да вот как раз нормальности.

У Блока есть работа «Странное поражение», где он пытается осмыслить причины разгрома Франции Третьим Рейхом. Выводы штабного капитана порадовали бы любого российского военблогера: бюрократия, презрение к инициативе, глупость и высокомерие офицеров, отсталость высшего командования. В частности, генерал Бланшар, потерявший большую часть своей армии, встретил спасшегося Блока восклицанием: «Надо же, а вы тоже вышли сухим из воды». Пишет историк и о такой пагубе, как «Excel»:

Во всех ставках, в которые я был вхож, поддерживался, порой доходя до раздражающей мелочности, культ «красивой бумаги». Надо было, чтобы все документы писались каллиграфическим почерком. Выражения и слова находились в строжайшем порядке, предписанном законом. В таблицах цифры должны были быть поставлены в колонку, как на параде.

В побочном эссе «Две силы» Блок не стесняется напомнить, что армия, которую разгромили за шесть недель, только что считалась лучшей в Европе, и тридцать тысяч солдат 14 июля 1939-го маршировали перед миллионной парижской публикой, впавшей в экстаз на Елисейских полях.

Слишком всё узнаваемо.

На самом деле Блок скромен в своих оценках, постоянно приводит контрпримеры и оговорки. Его волнует другое. Будучи предтечей исторического структурализма, он называет иную, долгую причину поражения — провал французского школьного образования. Конечно, это не имеет ничего общего с пошлостью о преуспевшем прусском учителе, французская школа вполне исправно поставляла тысячи послушных исполнителей. Наоборот, излишний конформизм, зубрёжка, нацеленность на то, чтобы получить высший, из двадцати, балл, по мнению Блока привели к тому, что школа перестала давать знания и учила лишь правильной сдаче экзамена.

И это тоже нам пояснять не надо.

Отдельно Блок говорит о закрытых учебных заведениях для элиты, которые раз за разом набирали питомцев из близкой им социальной среды, породив у выпускников неадекватное восприятие реальности. Тут видна личная драма историка — он восемь лет пытался получить место в Париже, хотя трудно не согласиться с его описанием благодушного консерватизма политиков и военных. И опять ведь знакомо… Ну вот разве наш сегодняшний именинник не благодушно настроенный консерватор? Как в словосочетании «арабский социализм» важно слово «арабский», так и здесь важно всё объясняющее «благодушный».

Показательно, что уже скоро как пять лет ни один российский интеллектуал не предпринял попытку осмыслить сущностную неудачу СВО. То, что задумывалось как военно-полицейская операция по быстрому принуждению к умеренным договорённостям, переросло в войну на уничтожение, причём лишь с одной, украинской, стороны — как по методам, так и по результатам, которые её ждут. Может быть, рано? Но Блок писал своё «Странное поражение» в моменте, лишь надеясь, что немцы будут побеждены. Или изменился формат, читать нужно обрывки телеграмм? Но и там не предпринято ничего подобного, а те, кто этим занимается, как Владислав Угольный, вновь эстетизируют политику. Фашизм известная реакция на неудачу, но ведь реакция-то ребёнка. Как и всегда, обиженные дети способны натворить много зла, а потом искренне не понимать «за что».

Всё же Россия до невероятного де-интеллектуальная страна.

Конечно, здесь очень много умных людей, горят очаги первоклассного образования, но интеллектуал почти не соотнесён с властью. Он должен в закрытом НИИ молча изобретать ракету или на даче писать роман. В лучшем случае умникам отведена незаметная технократическая роль, но чтобы публично, чтобы свободно — о, смехотворно полагать, что в честь какого-нибудь Ключевского будут устроены национальные торжества с переименованием площадей. Зачем это нужно? Ещё не все Дзержинские восстановлены. Так что взять бы этого Ключевского да за такие лекции..! Кроме шуток, это давнее отношение начальства к производителям знания. Говорят, по Волге хотят пустить новый философский пароход — политологи и мудрецы на корабле «Лебединое озеро» будут придумывать «философский мастер-план» о том, как обустроить Россию.

Про наше Отечество очень трудно писать сатиру, это только гениям доступно.

По счастью, хотя бы на улицах уже нет той дикой, почти кампучийской ненависти к людям в очках. Одно из моих первых воспоминаний: я выбегаю из пятиэтажки во двор. Лихость качелей манит меня, ведь я впервые гуляю сам. Даже песочница обещает неведомое. Тут же двое пареньков останавливают мой порыв и зачем-то начинают снимать с меня очки. Мать обращает их в бегство криком с балкона.

Поронайск, год где-то 1996.

При выпуске из детского садика, когда мы, дети, пошли гулять на его площадку, выпивавшие там подростки зачем-то стали бить меня головой о поребрик.

Сейчас о таком гудела бы вся страна. Неминуемо бы возбудился Бастрыкин.

Главный русский фетиш — возбудившееся начальство.

Как же это приятно, когда бдят, заботятся.

Это всё примеры отсутствия мысли. Зачем бить ребёнка в маленьком городке? Ведь если ты нанесёшь травму или убьёшь, тебя же точно найдут. Но бить нужно. Он же в очках. А это невыносимо.

Пугает почти полное отсутствие публичной рефлексии от улицы до самых верхов. Нет данных, которые можно было бы считать и совершить по ним хоть какие-то выводы. Вот понятно, чего хочет США — сделать Россию больным человеком Европы, новой Османией XXI века. Понятно желание Европы — под предлогом России избавиться от опеки США, добыть себе стратегическую свободу. С Украиной тоже понятно — дефрагментировать, уничтожить противника.

А чего хочет сама Россия?

Совершенно неясно.

Марк Блок писал, что французское общество не могло внятно ответить за что оно сражается, что оно предпочло не выбирать между немцами и войной, и по итогу получило и то и другое. У России и близко не такая печальная ситуация, общество понимает необходимость борьбы за независимость, но её форма… как она будет воплощена на практике? Страны Европы не исчезнут, не исчезнут США, Украина в том или ином виде тоже останется — пусть даже как многомиллионная, заряженная на конфликт диаспора.

Ответа, видимо, не знает никто. Война план покажет.

Марк Блок попал на Первую мировую в чине пехотного сержанта. Он сумел выжить в битве на Марне. Великий поэт Шарль Пеги, тоже пехотинец, был там почти сразу убит, на Марне погиб странный молодой мечтатель Ален-Фурнье. Словно вся война была подстроена только для того, чтобы в первые месяцы изъять самых чистых и непохожих, чтобы ничего уже не мешало веку пойти по жестокой колючей стерне, а остальные миллионы — так, collateral damage. У Льюиса в «Письмах Баламута» (1942) старый чёрт поучает дорогого племянника Гнусика: не радуйся войне, то, что там преждевременно погибает столь много людей, ничуть не помогает нашему делу, солдаты могут отдавать жизни и в лучшем своём порыве.

Про современную русскую прозу тоже так говорят: на войне родятся новые Толстые, хотя с не меньшей вероятностью они там погибнут. Может, тут вообще тот же смысл: люди, способные сделать ХХI век чуть лучше, сгинули в первый же день, и из окопов опять выберется что-то мясистое и отвратительное вроде Пригожина. Жуткий фантастический рассказ: вся война с сотнями тысяч погибших была нужна, чтобы убить одного поэта и одного прозаика, ну или рэпера там, игродела, главное, чтобы не от мира сего, и вот они давно выбыли, а кости продолжают трещать, но это уже не имеет значения.

Фантастический рассказ. Ну или не.

Чем при таких невесёлых раскладах может помочь пример Марка Блока?

Блок выполнил простую человеческую норму. Он учил сохранять ясность, чётко определять цель и отвечать за её достижение. Он делал то, что считал нужным. Нужно было воевать — воевал, требовалось писать — писал. Вот и с гибелью вышло похоже. Как и всякого стоика, посмертный культ явно бы его удивил.

Делать то, что должно, и понимать, почему ты это делаешь, вполне по силам каждому из нас.

Марк Блок жив.