Ночной сторож литературы
Хотя бы раз, вдруг проснувшись в ночной тишине, хочется услышать, как вдали, за рекой, за опушкой, сторож встряхивает колотушкой — ложитесь, милые, вам это снится.
Всего один раз, не больше. Но о нас забыли. О нас почему-то не помнят.
Кто в конечном счёте определяет какое литературное произведение сохранится в истории, а какое нет? Часто говорят — время, будто оно способно хоть кого-то оставить в живых. Под «временем» понимается проверка жизнью, отделение важного от неважного, которое произойдёт само по себе, просто в силу отмеренных лет. Но кто именно будет решать во времени? Вероятно, институция, то есть система норм и механизмов признания, образующих правила игры в мире литературы. Но кто задаёт эти правила? Очевидно, издательства, критика, премии. Конечная, или можно проехать дальше? Пока ещё можно, хотя часть рельс уже сдали на металлолом.
Судьбу книг определяет читатель.
В составе жюри или редакций, перед экраном или в вагоне метро, читатели разного влияния и подготовки ежедневно решают какой литературе жить, а какой исчезнуть. Ни государственное вмешательство, ни рынок не могут удержать в книге жизнь, если читатель перестал дышать на её страницы. Даже будь читательский выбор полностью подвластен кукловодам, например — продажным премиям и рецензентам, обман должен сохраняться во времени. Вряд ли найдётся пример лучше, чем «Русский Букер», самая непрозрачная и неоднозначная российская литпремия, вручавшаяся в 1992-2017 гг. Для расчётов использовалась база РНБ: сравнение тиража книги-победителя в три последующих от победы года (включительно) с суммарным тиражом за все годы после получения премии выявило, что из 26 лауреатов шесть были изданы на 100%, а один на 98% сугубо в трёхлетний постпремиальный срок. Если же считать читательским провалом отметку приблизительно в 75%, то провалились 10 победителей из 26. Иными словами, от 27% до 38,5% всех лауреатов «Русского Букера» на 2025 год являются мёртвой литературой. Так, самый скандальный победитель (2010), роман «Цветочный крест», был издан лишь единожды, в 2011 году, и больше не переиздавался. Напротив, наиболее низкие проценты (17,5% 18% и 19% соответственно) у всё ещё ликвидных книг, таких как «Белое на чёрном» Рубена Гальего, «Упразднённый театр» Булата Окуджавы и «Казус Кукоцкого» Людмилы Улицкой.
Но, может быть, дело в том, что читатель привык нести с базара лишь милорда глупого? Известно, что настоящими бестселлерами 1820-30-х были забытые ныне «Иван Выжигин» и «Юрий Милославский», но помимо фризурной литературы в ту пору отлично продавался и Гоголь. «Вечера на хуторе близ Диканьки» вышли в 1831 году, а уже через восемь месяцев открылась подписка на второе издание. В 1841 быстро раскупили солидные 2400 экземпляров «Мёртвых душ». С наступлением журнальной эпохи беллетристика стала ещё востребованнее. Наибольшим спросом в Тверской и Нижне-Тагильской публичных библиотеках за 1864 год пользовались «Русский вестник» и «Современник», где уже вышел первый эшелон русской классики. Даже господство лубка, которому огульно подчиняют всю дореволюционную эпоху, заканчивается в 1890-х, когда дешёвые народные издания вдвое обгоняют лубок по тиражу и втрое по именованию. Читатель всех эпох ходит за макулатурой на Никольский рынок, но ходит он и на Невский за классиками.
Это контринтуитивно и противоречит популярной мифологии, но канонические романы, как правило, были успешны сразу или немногим после выхода. Исключения существуют и чаще всего связаны с цензурными или политическими ограничениями. Контрпримеры же выглядят довольно блекло: непризнанный «Моби Дик», который «открыли» лишь в 1920-е, с 1851-1900 гг. издавался минимум тринадцать раз. Канонизация текста не находится в прямой зависимости от тиража, механизмы признания таинственны и туманны, но тираж позволяет книге оставлять на глади литературы те же следы, что и запущенный по воде блинчик. Даже в школу, в университет, в филологию произведение попадает из-за востребованности читателем, не наоборот.
Но где происходит читательский отбор? В мире идей? В уме? Он происходит на рынке, то есть в системе добровольного обмена и потребления, где спрос со стороны читателя обеспечивает выживаемость книги во времени. Эту концепцию левого социолога Франко Моретти критиковали за простоту, но литературовед, собравший колоссальный массив больших данных, не побоялся показаться наивным: «Какой фактор селекции может быть мощнее, чем выбор читателей-современников?» По его словам, и рынок, и читатели являются катализаторами, хотя и «действуют по-разному: сначала читатели отбирают, а затем рынки умножают». Причём это справедливо и для книг с автономным принципом иерархизации, то есть для тех вещей, которые по определению отдалены от коммерческого успеха — и не столько из-за своей оригинальности или сложности, а потому что их статус для малых групп задаёт дистанция, которую они вынуждены блюсти по отношению к рынку. Для авангардной или маргинальной литературы процент выработки символического капитала на душу читателя несоизмеримо выше, чем для читателя массовой, из-за чего малоизвестная работа может попасть в канон усилиями крайне ограниченного числа сверхмотивированных поклонников. Что уже не только рыночные, но и немного религиозные отношения.
Производит ли рынок наилучшую литературу из возможных? Это было бы высокомерно. Зато несомненно, что знакомые нам фигуры читателя, критика, издателя возникли лишь с началом Нового времени, возникли на рынке, который произвёл первый массовый промышленный товар современности — книгу. Такой же незаменимый и повторимый, как кирпич. И зачастую такой же убийственный.
Литература — это всё ещё частное дело независимого человека, «поле конкурентной борьбы», где авторы соревнуются за признание среди разных читательских групп ради символического или вполне реального капитала. И потому вдвойне удивительно, когда разговоры о литературном процессе полностью избегают его основ, подтверждая давнее наблюдение Пьера Бурдьё о том, что служители литературного культа стесняются запрещённых в приличном обществе слов «предложение» и «спрос», не желая признавать, что даже самые чистые помыслы «чем-нибудь обязаны мотивам и причинам “нечистым”». При всей критике рынка, литература не способна полноценно работать без свободы обмена, производства и потребления. Иначе случается сбой, подобный цензурным 1848-1855 гг. с количественной просадкой российской печати, или 1930-м, когда в условиях административного распределения рост детского книгоиздания привёл к его олигархизации:
А входил в обойму кто?
Лев Кассиль, Маршак, Барто.
Шел в издательстве косяк:
А. Барто, Кассиль, Маршак.
Создавали этот стиль —
С. Маршак, Барто, Кассиль.
Неважно, является механизм рынка несправедливым или даже порочным, главное, что на данный момент литература создаётся посредством него. Игнорировать этот механизм — всё равно что отрицать гравитацию, рассуждая о полёте.
Тем не менее, новейшие патриотические стратегии спасения русской литературы заняты именно этим. Они подспудно утверждают, что литература утратила силы для самообновления и нуждается во властном призоре. По сути предлагается ввести позитивную дискриминацию, при которой государство искусственно поддержит спрос на кулуарно назначенные тексты. Командно-административные методы переносятся на словесность с ещё большим безрассудством, нежели методы рынка и, увы, с ещё более предсказуемым результатом. Верно утверждая необходимость демонополизации издательского и книготоргового мира, на расчищенное место приглашают регулировщика куда как суровее. Если ночного сторожа заменит караульный, у него — будьте уверены — найдётся своя, не писателями составленная инструкция о том, какую литературу считать правильной.
Идея свободного обмена прекраснодушна и в чистом виде никогда не существовала. Но экономика литературы тем и отличается от экономики рынка, что её участники не руководствуются рациональными мотивами. Очень трудно предсказать что будет написано, и невозможно — что станет великим. Зато в случае прямого администрирования легко предвидеть, что на прилавках окажутся присутственные, казённые и совершенно невостребованные тексты. Читатель вновь ответит на это сепарацией. Его уже не получится закрепостить. Он просто уйдёт туда, где его выбор будут учитывать. К галкам, ежам. Ну или сразу в жанр.
Если и говорить о какой-то новой русской литературе, её основное положение должно состоять в том, чтобы не считать читателя идиотом. Читатель — это схождение разных влияющих сил, в том числе сил тёмных, жаждущих лишь прибыли и развлечений, но не стоит забывать, что помимо прочих на читателя воздействует главная, неслиянная сила — сила художественного текста.
Без веры в неё заниматься литературой нет никакого смысла.