О «Методе»
У писательницы Оли Маркович есть хороший рассказ, который мог бы выйти отличным. Не дотянув до высшего балла, он остался тем анатомическим примером, на котором удобно разбирать ошибки и отмечать достоинства.
По размеру «Метóда» (2022) протянулась на два авторских листа, а по действующим лицам — на малую повесть. К сожалению, полностью текст не выложен, поэтому его содержание придётся пересказать.
Талантливый балбес Красин учится монументальной живописи в ВУЗ-е для богатеньких. В заведение приходит новый преподаватель Смыслов. Вместо постановки «руки» Смыслов ставит «голову» — учит видеть рисунок, чем подталкивает Красина переступить гордыню, а его одногруппников, напористую Жунгардарян и глуповатого Уточкина, усомниться в учителе и поверить в себя соответственно. В частности, Красин с чувством чего-то небывалого создаёт два рисунка — ионическую капитель и сидящего старика. Эти рисунки ученические, но они «дышат», они «живые». Благостный учитель располагает к себе учеников, но, когда у него напрямую спрашивают, какие оценки он им поставит, Смыслов отвечает, что Красину он поставит пять, Жунгардарян четыре, всем остальным удовлетворительно. Обиженные студенты пишут донос, который не подписывает один только Красин. После разговора с ректором Шпицем Смыслова увольняют, а за Красиным закрепляется слава не только таланта, но и героя. На этой почве он знакомится со своей будущей женой и начинает путь к славе. Минуют годы. Красин художник с мировым именем. К нему на выставку неожиданно заглядывает Уточкин. Он очень рад видеть однокашника, и Красин тоже рад ему. Мучимый доносительством, Уточкин оставил учёбу, чтобы последовать за Смысловым в Грузию, где тот писал фрески для храмов. Смыслов предавшего ученика принял и обучил. В свою очередь, Жунгардарян оставила живопись и стала продавать армянские ковры. Уточкин хвалит картины Красина, но разговор пробуждает в душе мэтра непонятные чувства. Смыслов давно умер, но что-то не так. И с Красиным, и с его талантом. От отца он знает, что они со Смысловым любили его умершую мать. Когда Красин всё-таки выкидывает воспоминания об учителе из головы, к нему в мастерскую наведывается жена. Красин насторожен, пара разводится. Жена просит отдать на память кое-какие рисунки. Красин готов с лёгкостью доверить ей эскизы своего главного шедевра, диптипа «Даха», но жена просит два старых карандашных рисунка — колонну и сидящего старика. Красин ошеломлён. Он мгновенно всё понимает: себя, то, чему учил Смыслов, свои чувства к жене. Но поздно. Назад уже ничего не вернуть.
«Метода» — это рассказ о природе предательства. Искусство здесь только проявляющий фон, и раз текст решил выразить что-то архетипическое, в первую очередь он должен очиститься от всего лишнего. А именно оставить только фигуры Учителя (Смыслова), Ученика (Уточкина) и Лже-ученика (Красина). Остальных персонажей можно сузить до штриха у вершин треугольника. Но студентка Жунгардарян и ректор Шпиц получают по собственной главе, которые всё равно не могут раскрыть их упрощённый коллаж (особенно Шпица). Жунгардарян всего лишь инициатор доноса, то негативное, что есть в каждом творческом человеке, а Шпиц и вовсе карикатура. Лишним же оказывается знакомство Смыслова с умершей матерью Красина. Лишний конфликт сына с отцом. Геометрия рассказа такова: талантливый и честный Красин считает, что лучше других понял Смыслова, но его понял глуповатый предавший Уточкин.
При всей простоте тексту удалось избежать грубых противопоставлений. Когда выставку Красина посещает просветившийся Уточкин, кажется, что сейчас-то на Красина обрушатся со всей правдой отшельничества, и его расхваленные полотна будут пронзены очень тонким лучом. Ничего подобного не происходит. Картины Красина замечательны. Про диптих «Дахи» Уточкин говорит, что в нём «много любви» и много Смыслова. Встреча изменившихся одногруппников не становится ни казнью, ни даже дуэлью, оставляя в недоумении как читателя, так и самого Красина. Ведь уже ясно, что он в чём-то ошибся, но текст почему-то не использует самый очевидный способ показать это. Кажется, что финал выйдет слабым, но — тонкий штрих жены! — и Красин сокрушён в тысячу раз сильнее, чем если бы его обнулил обретший мудрость Уточкин. Ведь жена Красина постороннее существо, которое по наитию просит отдать ей два старых карандашных наброска. Она не знает, что эти рисунки были почти гениальны, но читатель понимает весь ужас, который охватывает Красина. Без спора и увещеваний, на одной только дружеской просьбе Красин терпит полное поражение как человек и художник.
И далее ещё один незаметный, но крайне важный момент.
Красин никого не предавал. Он искренне пытался понять Смыслова, единственный не подписал донос. Он восходил к славе на силе таланта, не касаясь голов. Красин не двурушник, не галерейный вельможа. Просто в своё время он не понял, не понял до конца и потому запутался.
И то, что «не понял до конца» может быть страшнее предательства — это… да. Это — да.
Но для того, чтобы подчеркнуть эту мысль, опять приходится стирать лишнее. Любовницу Красина долой, развод тоже. Красин мог бы просто охладеть к жене, а та, поняв это, тихо от него отойти. Сама холодность бы заключалась в том, что молодым он не внял методе, и с возрастом загасил свой огонь. Ты можешь быть честным и даже талантливым, но если вовремя не уяснил… судьба твоя будет пеплом.
Пришлось бы поработать и с назидательностью. В рассказе много размышлений о боговдохновенной природе творчества. Это абсолютная доминанта, и, хотя Смыслов очень осторожно повествует о ней, это всё ещё та чаша весов, которую невозможно уравновесить. Храмовые фрески, через которые «сам Бог разговаривает с прихожанами» — слишком сильный нажим, который перекашивает морально-эстетическое равновесие рассказа. Нужно что-то похожее, незаметное и катафическое. Как у художника Валентина Массова, который пишет свет. Где-нибудь на чердачке, а может, в провинции, Смыслов мог бы пытаться запечатлеть что-то неявное, например, воздух или тишину. И преуспеть в этом, ни разу не назвать Бога, но всё время его подразумевать. Иначе художественный рассказ усекается до обычного наставления, причём давным-давно прозвучавшего.
Оля Маркович нашла изящные технические решения, которые расположили рассказ в сторону вечного, но при этом нацепила на рассказ столько вериг, что текст смог сделать всего несколько важных шагов. Причём все «тяжести» похожи — избыточность стиля, повествовательных линий, философии. Как будто гири соединяет тонкая серебряная цепочка. «Метода» удивляет тем, что цепочка выдержала всю эту тяжесть. Хотя текст мог быть вдвое короче и при этом куда более насыщенным, сложным, причём сложным из умолчания, без тихой, но всё же проповеди.
Рассказ — это жилистая вещь, в нём не должно быть ни одного лишнего слова. Возможно, писателем становятся только тогда, когда начинают отсекать от текста всё лишнее. И в первую очередь то, с чем особенно жалко расстаться.
Такова метода.