Ольга Харитонова, «Чужая сторона»
В рассказах Ольги Харитоновой очень детские фантастические допущения. Так спрашивают в первых классах или до школы: а вот представь, если б люди были автомобилями, или раз в неделю менялись телами? И Харитонова по-взрослому отвечает на бесхитростно заданный вопрос.
Причём ответ продуман до мелочей. Если в «Хэппи бади» все люди раз в неделю по шею случайно обмениваются телами, то молодое тело, прилетевшее старику, может быть убито его изношенным мозгом, а голова взрослого может прикончить ребёнка. В таком мире не может быть балерин, как и вообще «телесных профессий». Ребёнок бы на это внимания не обратил, а Харитонова продумывает обстоятельства как настоящий фантаст. То же самое в «Автонизме», где некоторые люди могут оборачиваться машинами — их угоняют, заставляют работать, а забытый в салоне предмет может разорвать внутренние органы. Единственный рассказ, где фантдоп проработан слабо — это «Липовая щепа». Если вогнанная в тело щепка превращает в дерево, почему люди до сих пор пользуются деревянными вещами? Это так же странно как держать на кухне среди продуктов цианистый калий.
По мелочам видно, что Харитонова работает от фантдопа, из-за чего сюжет проигрывает идее. Все четыре фантастических рассказа Харитоновой сводятся к тому, что любовь врачует, а её отсутствие губит. В «Автонизме» человек-перевёртыш исцеляет увечье. В «Хэппи бади» любовь не просто побеждает чехарду тел, но и саму категорию «чужого»: когда любим, чужого попросту нет. В «Липовой щепе» наоборот: чистое, без любви, желание губит себя и других. В «Первом “А”» в умирающую деревню завозят детей-роботов. Вскоре сельчане начинают эксплуатировать деботов, из-за чего всех кроме одного отзывают обратно. И хотя понятно, почему Стёпа остался с «родителями», концовка подскажет: «Последнего, двадцатого, спасёт из неотвратимо умирающего села любящая семья». Вот эта отбивка в финале, будто читатель туземец, и его нужно впечатлить фокусом, зачем-то венчает рассказы Харитоновой. Словно нет уверенности, что они самостоятельны и могут жить без посторонней помощи.
Отчасти это так. В фантастике Харитоновой нет чего-то особенного. Обычные рассказы. Такие выходят в финал сетевых конкурсов и печатаются в провинциальных журналах. Например, повесть «Автонизм», где люди могут перекидываться в автомобили. Это же просто сериал про ментов с конфликтом невольных напарников: машина-Максим вынуждена отрабатывать в полиции криминальный залёт. Чем это отличается от работы экскортницы или сурматери? Тело больше не твоё, ты сдаёшь его внаём и не доверяешь тому, кто им владеет. Тебя могут похитить, государство хочет тебя заклеймить, а в личной жизни одни сложности. Фантдоп утрирует ситуацию, чтобы ярче подсветить проблему, но и только. Из него не получается вывести новый сложный мир, в котором были бы заданы новые сложные вопросы.
Тем более, Харитонова здорово отрабатывает телесность в реалистических вещах. Таков больничный рассказ «Перезвоню» или лагерный «Лёша». С телесностью Харитонова обращается куда чутче, чем те, кто пишет о ней теоретический автофик. Вместо вражды писательница предлагает преодолевать различия, не расставаясь при этом с самим собой. В то время, когда подозрительные товарищи жадно провозглашают отличия, Харитонова вплотную подбирается к апостольскому «плоть едина». Ещё шаг и метафизика.
Лучший рассказ сборника — одноимённая «Чужая сторона». Тот случай, когда не надо ничего объяснять. И так понятно. Пока что самая ценная вещь сезона. А вот «Кефирные волны» или «Тёплое мыло» просто вещи по случаю. Деревенскую зарисовку «Взрослая работа» мог бы напечатать советский журнал «Пионер». Во всех случаях Харитонова пишет уверенно и технично. Разве что в «Лёше» непонятен лавровский приём с айтишниками. У Водолазкина пластиковые бутылки насылали вневременье, когда XV век сливался с днём сегодняшним, из-за чего упоминаемый Освенцим уже был тем, чем он станет в ХХ столетии. А у Харитоновой посаженные в АЛЖИР жены айтишников выглядят либо как прикол, либо тоже как наложение на день сегодняшний. Прикол не работает, ведь рассказ гуманистический, он не имеет ничего общего с людоедским хохотом про «миллиарды лично съеденных», то есть с намеренной гиперболизацией сталинских преступлений. А в дне сегодняшнем массово сидящих айтишников нет. И к чему тогда?
Харитонову хочется так вот немножечко поправлять. Это бывает, когда хорошо придумано, но хуже осуществлено. В рассказе «Слоны» люди прячутся от войны в бомбоубежище, где маленькой девочке объясняют, что весь грохот из-за того, что снаружи слоны играют в футбол. Начинается обман как в «Жизнь прекрасна», но, если фильм смотрится на одном дыхании, рассказ для одной метафоры слишком затянут (23000). Его нужно было делать короче, резче, а Харитонова начинает придумывать про «автоматный сок» вместо «томатного», будто понимает, что в рассказе кроме удачной метафоры нет ничего другого, и не знает, как в таких обстоятельствах закончить текст. Поэтому разочаровывает финал с отбивкой, когда оказавшаяся среди руин девочка вдруг всё понимает: «Она ведь не спросила, кто выиграл матч». Гораздо интереснее фантастический вариант. Покинув «мячеубежище», девочка видит вдалеке удаляющиеся спины чудовищных, неземных и полностью наигравшихся слонов. Кажется, это бы лишь усилило метафору, показав сущность войны как что-то предельно нечеловеческое и людям неподконтрольное. Как силу, от которой можно только страдать. Но текст всё равно хороший. Современный антивоенный российский рассказ чаще всего про то, что нужно поскорей убить всех русских, но Харитоновой удалось написать настоящий останавливающий текст. До него далеко любым Некрасовым.
Пишет Харитонова смелым подмечающим языком. «Мочёная рябина», второй рассказ сборника, полностью отдан во власть письму. Просматриваешь его, доходишь до «отощалых псов» и вспоминаешь, что где-то это уже читал. И верно, в 2021 году рассказ подавался в «Лицей». Это хорошо, значит, рыхлый снег, похожий на «отощалых псов», запомнился. Уникальная метафора. У Харитоновой вообще своеобразные отношения со снегом. В «Лёше» героиню ведут по снегу под лай собак, и с тех пор при виде снега ей кажется, «будто он лает на неё». Это так, есть в холодной белизне что-то лающее. Великолепно уловлено. И всё-таки волей-неволей соглашаешься с собственным комментарием трёхлетней давности: «…уровень высокий, но без очаровывающего мастерства».
Дело в том, что Харитонова показывает класс в сосредоточенности отдельных тропов. У неё такое узловое письмо, где плотно стянута суть и в ниточку остальное. Идёт война, дом рассыпается в труху, и Харитонова подыскивает этому небывалое детское сравнение:
Дом, соседний с домом Ирки Колодезевой, исчез, превратившись в длинную серую горстку. Такое месиво оставалось на краю папиной тарелки, когда тот съедал тройку жареных карасей.
Вне таких средоточий письмо Харитоновой однообразно. Например, она очень любит связку существительного с существительным: «чешуя ряски», «лицо дороги», «гармошка двери», «рамка резины», «стекло окна», «щетина крон», «озеро окна». Художественное пространство ограничено короткими отрезками. По нему без интереса бредёшь до следующей впечатляющей метафоры. Оглядываешься — равнина.
И всё же это хороший сборник. Каждому нелишним будет прочитать рассказ «Чужая сторона».
Оценка: 7 из 10.