Парвеню московских гостиных

Новый сборник рассказов Маргариты Симоньян «Водоворот» был сразу же растерзан публикой. В нездоровом рвении угадывалось личное и политическое — Маргарита Симоньян человек слишком медийный, чтобы книга её без проблем отправилась в небытие. На этом пути писательницу поджидали хохот и улюлюканье, что, конечно, не вполне справедливо — у рассказов Симоньян есть ряд достоинств. Точные стилизации, жаркий выпуклый юг, насыщенные сравнения — язык Симоньян в той же мере союзник, что и враг — он удушает своей избыточностью. Маргарита Симоньян пишет как автор восемнадцати лет, который разом выплёскивает все припомненные слова. И нет пока понимания, что писатель не тот, кто цветаст, но тот, кто точен.

При этом высмеивать прозу Маргриты Симоньян всё же неправильно. Поводов не больше, чем у премиальных книг. Тем более «Водоворот» очень на них похож: нелепый разудалый язык, этничность, много вагин, ироничная критика, актуальность вместо истории, сусечный объём… Будь Маргарита Симоньян в чужом лагере, там, в огороженном Facеbоok’е, удовлетворённо цитировали бы про непростую женскую долю и дикие нравы силового дворянства. И в чём тогда между ними разница? Где межа?

Наверное, поэтому над «Водоворотом» не получается посмеяться. Глупо смеяться, когда нас всех утянуло на какое-то дно.

Куда полезнее разобрать сборник Симоньян в качестве пропедевтики. Раз Маргарита пишет так, будто ей восемнадцать, можно показать начинающим писателям возможные ошибки. Всего Маргарита Симоньян совершила их три:

— Повторение личного опыта без личностного же роста;

— отсутствие какой-либо интересной истории, того, о чём можно рассказать;

— тяга к красивым оборотам, надушенности.

Писать о том, чего не знаешь.

Сборник «Водоворот» содержит пять новых рассказов. Остальные восемь из предшествующих «Чёрных глаз». Они, в свою очередь, лишь переделка первой книги Маргариты Симоньян «В Москву!». Из десяти авторских листов нового материала чуть больше половины. Ну и как «нового»… вся проза Маргариты Симоньян — это растянутая история о её поездке в столицу, где она пёстро вспоминает Кубань.

В рассказах Симоньян обычный провинциальный человек обязательно соприкасается с властью. В «Беламуре» озлобленный пенсионер Пётр Гурамович сталкивается с самым настоящим олигархом. В «Вистерии» простолюдинка вянет под опекой влиятельного мужа. В «Лосином молоке» фермеру предлагают стать губернатором. В «Вернисаже» рядовая интеллигентка становится министром культуры. Будь то сочинская парикмахерша или крепкий костромской хозяйственник, текст заведёт героя на вершины авторитета, откуда обронит что-то такое о сущности российского государства, как роняет сама Симоньян из знаменитых "московских гостиных».

К московским гостиным прилагается подробнейшие описания блюд, обстановки и быта. Проза Симоньян увлечена элитарностью, вожделеющим перечислением платьев и кушаний:

«Она стояла в своей гардеробной, где кашемировые костюмы Лоро Пьяна, и шелковые платья Брунелло Кучинелли, и даже бриллиантовые колье совсем разучились радовать Веронику — они умудрялись стариться и тускнеть, как только их вынимали из коробок», — «Вистерия».

«…в «Вернисаже» подавали куриную печень в малиновом соусе, говяжье ребро, политое сливками с жареными сморчками, перепелок, которых здесь выдавали за вальдшнепов, дальневосточных устриц, мурманских крабов, и даже неясно откуда откопанный пастернак», — «Вернисаж».

Классовая ненависть («Беламур») или же бунташное возвращение к корням («Вистерия») не нарушают аристократические порядки. Это критика изнутри, та модная самокоррекция, без которой не принято считать себя элитой. Проза Симоньян барская, подаваемая, она словно читает её с высокого резного крыльца, а внизу собрались раскрывшие рты крепостные. Оказывается, вот что в тереме кушают! И быт оказывается какой.

Ведь Маргарита Симоньян — парвеню, который выбился из низов в высшее общество и теперь изображает аристократа. Подобно тому, как парвеню считают «нулевым дворянством» или «нулевым поколением», звезда Симоньян тоже начала восходить в нулевые. Оттуда весь этот стиль и мышление. Проза Симоньян самоуверенно замахивается на великое, и в то же время остаётся зависимой, подражательной. Характерный пример: в «Вистерии» Симоньян свысока отмечает, что тексты Набокова — это «припудренные лабиринты», тут же возводя вот такой лабиринт:

«Вероника проваливалась в полудрему, в сотый раз прокручивая в голове тот влажный лес за парковкой у водопада, как она лежала спиной на колючем пледе, и Вачик, двигаясь медленно и уверенно, не отрываясь смотрел в ее голубые глаза своими блестящими черными, и эти глаза, и сам он сливались с темной бездной ущелья, за которой была темная бездна небес, а за ней — темная бездна космоса, вечной жизни, и никогда — ни после, ни до — Вероника не чувствовала так остро и несомненно эту вечную жизнь, как в ту февральскую ночь на колючем пледе».

По-хорошему, Симоньян должен разбирать наш отечественный Теккерей, но откуда ему взяться с повыведенной аристократией? Те, кто ныне рядится в её одежды, ничем не отличается от остальных ряженых, и нет образца, которым можно стыдить. Не потому ли собственные тексты не кажутся Маргарите нелепыми? Если бар копируют сразу все, никто не заметит подмену.

При этом Симоньян не сноб, именно парвеню. Сноб серьёзен, он вечно что-то доказывает, тогда как парвеню лихачит и кичится низким происхождением. Сноб никогда не будет шутить над «аристократами», а парвеню заслуженно их обсмеёт:

«– Меня наконец-то осенило сегодня, — с ходу сообщила Наташа. — Придумала завязку сценария. Вот сидят они все в этом «Вернисаже» и ругают Путина. А при этом у каждого в кабинете висит его портрет. И вдруг — землетрясение! И каждого из них прибьет портретом Путина. То есть страна в один день остается без власти — без правительства, без губернаторов, депутатов, руководителей, потому что тысячу человек одновременно насмерть прибьет портретами Путина», — «Вернисаж».

Ту же роль в рассказах играет колоритный российский юг. Парвеню бравирует малой Родиной. Он навёз оттуда манер и словечек, которые не только шокируют элиту, но и убеждают самого парвеню, что он ничего не предал, что по-прежнему может хлебнуть чачи у Вачика. Парвеню защищается своим происхождением. Он всё ещё настоящий, потому что не забыл родные дворы, «где кафельный уличный коридор упирается в стол, покрытый скрутившейся по краям клеенкой». Это второй сюжет Симоньян: её герои не только случайно выносятся к высшим эшелонам власти, но пытаются там остаться собой.

Проза Симоньян подозрительно напоминает её собственную жизнь. И вроде бы ничего странного — писатели часто пишут о себе. Но есть писатели, которые пишут о других. Такие писатели шагают в безопытные пространства, следуют к чужим для себя темам и именам. И это как правило интереснее. Появляется дерзновение. Возможность ошибиться, но и чего-то достичь. Если бы каждый писал только о том, что знает, мир был бы непереносимо трезв.

Увы, Маргарита Симоньян закономерно выдаёт скучную квазибиографическую прозу. Вот уже третью книгу — тринадцать, вообще-то, лет! — Симоньян не может выскользнуть из ловушки самоповтора. Тогда как личный опыт — не то, что должно быть перенесено на бумагу непосредственно, но то, посредством чего на бумаге преломляется что-то неизвестное. Вещество прозы рождается из расстояния, из того, как далеко художник смог сделать шаг. Может быть, это в литературе и привлекает — жуткое нащупывание ступеньки. И вот этих ступенек у Симоньян нет: она никуда не идёт, навечно осталась в московских гостиных, где ей, видимо, нравится считать подносы.

Шашлычная в кустах.

Литература — это искусство рассказывать истории, но вместо них Маргарита Симоньян муторно пробирается сквозь густые южные заросли, где в ответственных местах «случайно» натыкается, нет… не на рояль, а, скорее, шашлычную.

Почему шашлычная? Потому что по сравнению с ней рояль в кустах выглядит вполне естественно.

В «Беламуре» разгневанный пенсионер идёт с обрезом убивать олигарха на яхте, который преспокойно сидит перед этой яхтой на скамеечке. В финале «Вистерии» вдруг выясняется, что героиня больна раком. В «Водовороте» ушедшая в монастырь героиня неожиданно встречает в, гм… кустах когда-то любившего её парня. «Водоворот» наиболее шашлычный текст Симоньян, где сюжет двигается посредством «случайностей»: героиня узнаёт о второй семье отца, когда неожиданно видит его во дворе чужого дома, а нарочито забытый постинор приводит к беременности. Перед нами маленькая повесть на два а.л., и ей можно было придать плавности, но Симоньян предпочитает двигать повествование рывками, окончательно сбивая читательский интерес.

С учётом того, что тексты Симоньян обильно населены гулящими женщинами (у каждой десятки мужчин, пока рекорд не устанавливает Наташа из «Вернисажа», у которой любовников было ровно пятьдесят), постоянные потряхивания сюжета наводят на нехорошие мысли. Образность и та вздрагивает. В том же «Водовороте» хорошо измерено главное: «Нельзя сопротивляться тому, что сильнее тебя». Прекрасная мысль, вокруг которой можно построить мощный рассказ. Но текст неожиданно получает толчок нового ведущего образа. На сей раз про борщ:

«Сколько Виола помнила себя взрослую, ей все время казалось, что она еще только пробует жизнь на вкус, как борщ, который еще не доварен, и в него можно бросить и соли, и зелени, и чеснока — но вот когда этот борщ надо считать уже сваренным, таким, в котором уже ничего не исправишь?»

И вот Виола начинает размышлять о моменте, «когда борщ уже нельзя переделать», хотя рассказ и без того вёл губительный образ водоворота. В этом вся Симоньян — она без разбору бахает в текст всего побольше, готовит какое-то ядрёное южное блюдо, где не может не хватать чеснока. Разумеется, этот дикий «суп рататуй» полностью выжигает желудок, а если позабыть его в холодильнике, со временем оттуда начинают переругиваться на армянском.

Тем более, рассказы Симоньян линейны: событие-контрсобытие-переворот. «Дефисы» — шашлычные в кустах. Пётр Гурамович идёт убивать олигарха, но получает от того примирительное предложение. Лосей Михалыча задирают волки, и он бросается в прорубь. Интеллигентка Наташа назначается министром культуры и получает пропуск на элитный этаж ресторана, посетителей которого раньше высмеивала. Праведник Андрей становится грешником, грешница Виола — монашкой. Влиятельная Вероника спит с Вачиком из воспоминаний, чтобы разочароваться в своей мечте.

Столь простые превращения сопровождены некоторой идейностью.

Почему Михалыч бросился в воду? Потому что «задранные лоси» метафора, означающая предавшую невестку и вот-вот увезённого в Москву внука. Почему Наташа так пристально смотрит на визитку ресторана «Вернисаж»? Потому что отвернулась от своей свободы, теперь Наташа тоже персонаж для острот. То есть Симоньян действует на полюсной мотивации, характерно раздёргивая историю. Казалось бы, в «Водовороте» Симоньян нашла годный тянущий образ — водную силу, которой нельзя противиться — и она уносит героев на самое дно, откуда одни отталкиваются, а другие навсегда остаются. Но как Симоньян воплощает образ? Праведник Андрейка спит с объектом своих вожделений — Виолой. Та только за (в семнадцать у неё уже были десятки парней), и всё проходит недурно, но соитие настолько оглушает Андрейку, что он начинает свой путь вниз, к тюрьме и убийству, чтобы — шашлычная в кустах! — на сезонных работах в монастыре встретить целомудренную уже Виолу.

В тексте не случилось самого главного — ощущения губительного водоворота, из которого не выплыть как ни борись, и можно лишь довериться чуду. Тогда рассказ сработал бы даже в таком разнонаправленном движении. К сожалению, Маргарита Симоньян настолько увлекается описаниями, что двигает сюжет рывками, с какими обычно просыпается по ошибке задремавший человек.

Ну не получается втянуться в текст. Кто-то всё время тормошит за плечо.

Сочный язык.

Как ведь бывает: маленький мальчик отыскивает отцовские сапоги, и смешно шаркает по коридору, или дочка тайком берёт мамину помаду и превращает лицо в помидор. Вот и Маргарита Симоньян решила, что, если густо смазать текст эпитетами, она будет как настоящий писатель:

«Тополь, серый от пыли немытого города, шуршал листочками в липких разводах машинного масла и клейкой жары, загораживая вывеску “Хинкали у Анжелики. И суши”, — «Подсолнухи».

Из новой «Вистерии»:

«Ночь, полногрудая и надушенная, в желтой пижаме фланелевых мягких мимоз, прижималась губами к окнам дворца, как будто пыталась сделать ему, полумертвому, искусственное дыхание».

В предложении собраны три образные линии: эротическая (полногрудая и надушенная ночь, пижама, губы); метафорическая (ночь делала искусственное дыхание окнам полумёртвого дворца) и, скажем так, рюшечная («в желтой пижаме фланелевых мягких мимоз»). Этого много. Если разделить, получится лучше: «Ночь прижималась губами к окнам дворца, как будто пыталась сделать ему, полумёртвому, искусственное дыхание». Либо: «Ночь, полногрудая и надушенная, облачилась в жёлтую пижаму фланелевых мягких мимоз». Но даже в таком виде чувствуется перегруз, надо выщёлкивать лишнее. На выход сразу просится «полногрудая и надушенная», это очевидно. «Ночь облачилась в жёлтую пижаму фланелевых мягких мимоз» тоже звучит слишком пафосно. Нужно демонтировать всё предложение, так как даже по частям оно смотрится неуместно. При этом в нём есть целковое ядрышко: «желтая пижама фланелевых мягких мимоз». Фланелевая пижама плотная и тёплая, она чаще всего для зимы, а по тексту у нас как раз февраль, мимозы. Отлично, текст сам себя подтверждает, но в столь аляповатом строю этого просто не видно. То есть из прозы Маргариты Симоньян можно извлечь немало словесных находок, но они погребены настолько глубоко, что достать их может только шахтёр.

«В часовне горели свечи — спокойными, неподвижными огоньками; кадильница тихо курилась ладаном. Из окошка под крышей сочилось несколько ясных лучей, неизвестно откуда пробившихся сквозь серое небо этого странного дня, и пылинки, барахтавшиеся в лучах, казались такими же золотыми, как начищенный купол часовни. Виола осторожно потрогала луч, его бестелесную теплоту, встала в него, закрыла глаза», — «Водоворот».

Здесь тоже находится ядрышко: «бестелесная теплота» луча. Здорово, даже великолепно. Многие писали про храмовые пылинки, но уловить, что в них есть бестелесная теплота смогла только Симоньян. Тут ведь как мысль работает: раз тепло бестелесное, то это нарушение физики, а нарушить физику в силах один только Бог. Всё совпадает от чувств до локации. Нужно лишь поладить с окружением. Опять сократить и, конечно, убрать «пылинки, барахтавшиеся в лучах», так как барахтаться — беспорядочно суетиться в воде, бить ногами и руками, поднимать брызги, в общем совершать быстрые хаотичные движения. Таковы ли пылинки в часовне? Они не барахтаются, плывут. Медленно оседают в тиши.

После лучей и пылинок очень странно читать вот такое:

«За резной дубовой дверью, венчавшей вытянутый коридор, как сосок венчает еще не исправленную Жюбером вытянутую грудь, открывался его кабинет, еще более примечательный, чем коридор», — «Вистерия».

Симоньян не понимает, когда нужно остановиться. Она не строит предложения из ядра («бестелесная теплота»), а просто бахает больше текста — авось что получится. Маргарита Симоньян словно герой эксперимента «армянская комната» Джана Сёрляна: она знает, как правильно составить слова в предложения, но не понимает их смысла, бездумно складывая пугающие южные словечки вроде «сусака», «жерделы», «бздыхов», «турши», «пугры», «шкары» и «бураков». Всё-таки писатель — это точность и ничего кроме точности. Точным можно быть даже в избытке, но, сосредотачиваясь на натюрмортах, Симоньян забывает о динамике, из-за чего рассказы схватывает судорога. Писательницу увлекает сочный язык, накрученность и извивы, словно это тоже часть особой московской роскоши, в которой она вдруг оказалась. Но богатым можно быть и в скромности, в союзе самых простых вещей:

«На следующий день Виола взяла академ и стала просто лежать в общаге, слушая воробьев и читая о том, как кит проглотил Иону», — «Водоворот».

Судьба парвеню оказывает колоссальное влияние на прозу Маргариты Симоньян. Роскошно обставленная, она боится получить упрёк в дурновкусии, хотя сама подтверждает его китчёвенькой позолотой. Очищенная от лишнего, проза Симоньян смотрелась бы не хуже признанных тусовочкой образцов. Хотя и в таком виде она бы не снискала признания — слишком уж внимательна тусовка к происхождению.

Казалось бы, это должно навести на некоторые размышления, но Симоньян продолжает писать так же как и тринадцать лет назад. Что, может быть, хорошо. Когда один небезызвестный парвеню задумался, куда его завела судьба, он с головой высунулся в иллюминатор.

Послесловие.

Зубоскалы ждали от прозы Маргариты Симоньян казёнщины, а получили те же самые эротико-актуальные грёзы, что и у всех остальных. В рассказах есть даже один танцовщик, который воспринимает себя в женском роде. И вроде бы надо смеяться, но вроде как над собой смеёшься:

«…этот отросток нужно будет трогать, мять, гладить, может быть, даже, о господи, лизать языком. Тогда он оживет, обрадуется, засмеется, мягкая спинка упруго распрямится, отвердеет, и сарделька почувствует себя молодцом, добрым молодцем, бодро скачущим по полям, по лесам, к красной девице в терем».

Нелепо же? Смешно? Ещё как! Только это не М. Симоньян, а М. Кучерская. Кстати, премированная за свой кучный роман. На таком фоне высмеивание эротических отрывков Симоньян лишь смешок из серии «она тоже занимается этим!». Обычно так говорят подростки про взрослых и учителей. Что забавно, если учесть, как сильно пытаются обесценить Симоньян именно в качестве «взрослого» и «учителя».

«Сырая волосятина под животом и белая икра правой ноги с жирной родинкой были у нее там, под плащом и прочими огородными штанами»

Это, кстати, тоже не Симоньян. И лучше не знать кто.

Что же до ощущения от «Водоворота»… оно похоже на желание искупаться в жаркий июльский день, но вместо освежающего заплыва приходится барахтаться в зацветшей воде, полной арбузных корок. Это так неприятно, что хочется уйти на дно с быстрой холодной струёй, но водоём всего по колено, да и струя, похоже, мальчишеская. И непонятно, почему ты вообще решил окунуться, если тоже мог посидеть в гостиной.

Что, конечно, совсем не о литературе.

Совсем не о литературе.