Шесть ошибок Ивана Чекалова

«Сейчас молодого писателя тихо, но твердо называют гением и пророчат большое литературное будущее».

«Новая газета», год 2023.

Иван Чекалов (2001) написал свой первый роман ещё до двадцати, а недавно, в двадцать два, выпустил новую книгу, «Любовь». Это типичная проза раннего умного человека с одной особенностью: Чекалов авансом получил столь обильную похвалу, что она не позволила ему критично взглянуть на свои первые, ещё очень слабые тексты.

Причём похвала оказалась строго институциональной, от авторитета Дмитрия Быкова и работодателя в лице «Новой газеты». Продвижение Чекалова было столь же свойским, сколь и безрезультативным — романы, стяжавшие «славу», не принесли даже минимальной читательской аудитории. Что неудивительно, так как тексты вроде «Мы сгорели, Нотр-Дам» и «Любовь» обычно остаются в том же столе, за которым прорешивали тригонометрию и писали сочинения по «Котловану».

Это не совсем бездарные вещи, но подробно говорить о них невозможно из-за отсутствия вещества, того загустевшего опыта, который превращает набор слов в художественное произведение. Зато на примере Чекалова можно показать характерные ошибки, которые ни в коем случае не должен совершать писатель двадцати лет.

Первая из них самая страшная — поддаться похвале. Как правило, сверхранние писатели — люди незаурядные, прекрасно начитанные, но томящиеся средь сверстников без признания со стороны. Неожиданное одобрение от независимого человека — не родителя или учителя, а своего первого личного взрослого, слишком часто уверяет в избранности. Похвала задержала в письме Чекалова все те оплошности, которые быстро изживает по делу раскритикованный автор — неуклюжую стилистику, неуместную велеречивость, скучный интеллектуализм, грошовый абсурд, в общем, всю ту мышиную горку комплексов и проблем, которую юный талант порой принимает за покорённую им вершину.

К сожалению, окружавшие Чекалова взрослые поступили с ним подловато, решив сделать из умного юноши то знамя, которым удобно размахивать на митинге. Вот какое предисловие написал Георгий Урушадзе к роману «Любовь»:

Вы можете спросить: для чего живут издатели.

Отвечу: издатели живут для счастья.

Поясню. Увидеть в телеграме издательства вопрос незнакомого человека: можно ли прислать работу? Написать: присылайте. Открыть. Через десять минут стать счастливым. И через два часа, прочитав половину, написать автору: вы гений! Готов издать сразу!

Чтоб у читателей случилось то самое счастье.

Вот, издал. Это любовь с первой строчки.

Иван Чекалов не понял, что от таких предисловий нужно отказываться. В первую очередь для своего собственного блага. Хотя бы раз, но писателю нужно побыть травинкой: попробовать самостоятельно пробиться через асфальт.

Вторая ошибка в том, что Чекалов много и неправильно читал. Читать ведь можно неправильно, как можно неправильно питаться: запихивать в себя без всякой системы, вообще без наития, а просто потому, что близко и нужно выглядит. Чекалов явно перечитал, его мысль заимствована и тяжела, а проза насыщена тем, что ей не принадлежит. Так, в крошечной пьесе «Сто рублей» кратко упоминаются Гашек, Кант, Стругацкие, Пушкин, Шекспир, которые не придают пьесе ни глубины, ни пустого кафешного трёпа. В дебютном романе «Мы сгорели, Нотр-Дам» на основе послевоенной французской литературы Чекалов попытался воссоздать интеллектуальный парижский флёр, но вместо хитрых столичных коннотаций получил провинциальную российскую скуку. Почему? Потому что поглощение книг ещё не означает поглощение их свойств — проглоченное необходимо долго усваивать. Вот это — не переварено:

Как при чтении Гомера Ваня, не отрываясь, следил за росписью Ахиллова щита, так и сейчас, наблюдая движения тонкой женской кисти, он не дрогнул.

Перечитанность привела к напрасному умствованию. В уже упомянутой пьесе «Сто рублей» персонаж Витя читает в кафе не кого-нибудь, а… социолога Толкотта Парсонса, причём с упоминанием его главной наработки — понятия аналитического элемента. АЭ — это отвлечённое свойство объекта, которое не может наблюдаться непосредственно. Сам Парсонс приводил в пример массу и скорость, которыми могут обладать единицы и объекты, но которые мы не можем наблюдать сами по себе. В случае работ Ивана Чекалова их аналитическим элементом была объявлена гениальность, хотя это та вещь, которую в текстах Чекалова нельзя наблюдать даже теоретически.

Исходя из заявки в пьесе должен содержаться какой-то аналитический элемент. Но какой? Им можно объявить любовь, но с тем же успехом это могла быть дружба, взаимопомощь или даже стабильность — суть пьесы в том, что нехватка сотни рублей, которая поначалу чуть не поссорила приятелей, в финале была компенсирована третьему человеку, что восстановило баланс социальной системы. Это соотносится с обменными идеями Парсонса, но соотносится и вообще с чем угодно, из-за чего вся пьеса выглядит произвольной. А произвольности в интеллектуализме допускать нельзя — привлечение различного рода Парсонсов оправдано тогда, когда с их помощью можно выразить что-то недоступное, непонятное, ещё невыявленное. Но Чекалов выражает банальное, то, что вполне могло обойтись и Донцовой, вхолостую растрачивая могущество важных имён.

Третья ошибка Чекалова в том, что он действует от тропа. Это очень юный способ творить, когда в основу произведения помещается какая-то метафора, сравнение или аллюзия, вокруг которых и складывается текст. Например, в зарисовке «Июнь. Стоим» девушка у перехода надрачивает парню срамной уд: молодые люди ждут, когда проедет кортеж Путина, но парень делает шаг вперёд, девушка кричит: «Ваня! Стоим!», и машина президента убивает парня со стояком. Ну или торт Москва из одноимённого рассказа выступает метафорой Москвы («понапихали всего в одно место, полили красной глазурью и радуются»), противопоставленной киевскому торту.

Подобно тортам, тексты Чекалова пропитаны таким стилистическим тропом как пафос. Бессюжетные, в условиях отсутствия истории они зачем-то драматизируют события, что оставляет клейкое ощущение невоздержанности. В зарисовке «Март. Инфаркт» Витя дрочит при телефонном разговоре с подругой и от страха быть пойманным молится Богу, из-за чего случается инфаркт-Апокалипсис. Пафос Чекалова сатирический, но неумелый гротеск и вырожденные гиперболы в данном случае говорят лишь об установках самого автора. В этом опасность пафоса как тропа — он всегда показывает ценностные ориентиры создателя, что именно тот хотел усилить и подчеркнуть. Для Чекалова это следующая, четвёртая ошибка — подчинение ярко выраженной идеологии.

Она и предопределила то, что Иван Чекалов стал коллективным сыном полка, снискав от него прогрессивную ласку. Одно лишь это обесценивает «Любовь», которая по идее должна быть о ничем не скованном состоянии, о принципиальной свободе быть, превращая сборник в то услужливое политическое ку, без которого не похвалит оперуполномоченный. Идеология пронизывает весь текст, но порой сосредотачивается в отдельных сценах («Война», «Октябрь. Частичная мобилизация»), хотя даже их очевидное наполнение выглядит постным, без той искры, которая поджигает настоящие убеждения.

Триколоры развевались, хотя погода была безветренная, единственно из-за скорости самих автомобилей; Ваня не без злорадства подумал, что, если машины вдруг остановятся, флаги повиснут, словно маринованные огурцы или еще чего похуже.

И хотя хуже маринованных огурцов придумать ничего не получится, во избежание такой ситуации флаги на российских кортежах заключаются в рамочку. Идеологическое письмо всегда следует по самому простому пути, его не волнуют частности и реальность, оно не хочет узнавать детали или искать те прорехи, в которые можно ловко загнать иголочку. Зачем, если вся власть отдана эстафете флаг-обвис-огурец-член? Это примитивное письмо, у которого к тому же большие стилистические проблемы.

Уверенность, что он хорош в стиле — пятая ошибка Ивана Чекалова.

Помимо зелени — ее было много, всяких черных деревьев, кустов и недоскошенных травинок, выскочивших, словно прыщи, в промежутках между плитками…

Какова была логика: травинки у нас выскочили… что ещё выскакивает? Прыщи! Выскакивают прыщи! Слово подобрано на основании устойчивого действия, а значит, на месте прыщей могли оказаться зайцы или черти, или кто там ещё может вдруг выскочить. Ни цвет, ни размер, ни текстура, ни облик — ничего не играет с прыщами-травинками, которые с успехом могла заменить щетинка, раз уж требовалось сохранить лицевую метафору.

Сборник открывает рассказ «Снег», где женщина попыталась неудачно покончить с собой посредством духовки:

Зрачки стекали из глазниц, ноздри слились в один большой провал…

Ещё:

С лица в духовку капнула кипящая щека.

Именно «Снег» как образец блестящей беллетристики хвалил Борис Акунин. Но беллетристика — это красота, переданная средствами языка, а письмо Чекалова вялое, предсказуемое, без изыска или хотя бы сытной метафоры. Чекалов пишет просто, к тому же оступаясь на ровном месте. У него очень анемичный язык, но вместо того, чтобы передать отстранение или ещё какой нужный оттенок, письмо становится тягостным без какой-либо внешней нагрузки. Это скучно. Это глупо. И… всё. Сомневающимся достаточно ознакомиться с нудным портретом «Бессонная ночь Даши Наумовой».

Шестая ошибка Чекалова — писать абсурд тогда, когда не умеешь писать реалистические вещи.

Братьев Бурлюков всё время попрекал отец, которому не нравились авангардистские картины. В итоге они нарисовали для кабинета родителя пейзаж в духе Левитана, отец умилился и отстал. Роль левитановского пейзажа в «Любви» играет сюжетный рассказ «Слесарь — Толя, Майлз — Дэвис» — нормальная, необходимая вещь о мечте и о том, что к ней никогда не поздно вернуться. Но успешной двухходовки от слесаря недостаточно, чтобы сразу переходить к такой сложной партии как абсурд.

Если «Паровозики» Алексея Толкачёва вещь логичная и потому безумная, абсурд «Снега» Ивана Чекалова нелогичен и потому предсказуем. Героиня пытается покончить с собой с помощью газовой духовки, но Чекалов не понимает, как работает самоубийство в духе Сильвии Платт: вместо того, чтобы отравиться газом в духовке, героиня зажаривает себя в ней. История выглядит нелепой от порядка действий и до своей сути: запекаясь, как рождественская индейка, героиня преспокойно размышляет о Боге. За него пытаются зацепиться посредством бытовых мелочей, но ни грибной суп, ни зачесавшийся нос к божеству не выводят, хотя на самом деле могли, если бы в рассказе оказалась соблюдена логика абсурда: несочетаемое должно было соединиться посредством того нюанса, который можно различить только в совершенно безумной ситуации.

То есть абсурд Чекалова не работает, потому что в нём нет парадоксальной логики, а за ним — реализма.

К тому же в дело опять вступает неуместный интеллектуализм. Фамилия героини Шестова, что сразу отсылает к философу Льву Шестову, который отрицал рационалистические попытки подступиться к Богу и лишь в абсурде видел возможность его постижения. Чекалов с помощью запекания головы охудожил философию Шестова, причём сделал это так безобразно и безыскусно, что хочется отобрать у него все эти умные книжки, выдать прописи и сказать: «Так, пишем историю о колобке. С тропы не сходим. С Путиным и Мишелем Гандри колобка не сталкиваем. Заяц, волк, медведь, лиса. И чтобы медведю ничего не надрачивать! Всё ясно? Тогда за работу!».

Вот что должны были сказать Ивану Чекалову, если бы кого-то и вправду волновал его писательский путь. «Любви» нужно было придать верное направление: весёлые притязания умненького подростка, которому хочется побезобразничать и вытрахнуть Беатрич, а затем сказать что-то важное и всё ещё по-детски рассмеяться. Как бы такие шалости перед взрослой чертой. Пусть и к проказам, но это могло быть сильное чувство.

Впрочем, в загашнике «Freedom Letters» есть куда более порочные авторы. Это Иван Воронов, ещё один молодой гений, который начал травить писательницу Софию Рубину за непочтительность к своей божественной персоне. О чём даже есть небольшое расследование.

Правда, «Господь мой иноагент» — это не шесть, а всего одна, зато очень большая ошибка.