Виталий Михайлов, «Комната»

«Комната» — худший текст «Лицея» последних четырёх сезонов. Каким-то странным образом в финал вышел фанфик, сотканный из обрывков чужих произведений, та негодная, плохая сетература, которую на алкогольный манер зовут сетевухой. Однообразная, утомляющая с первой страницы, от неё за версту несёт сивушной мистикой и прогорклым хоррором, а ещё чем-то настолько унылым, насколько может быть уныла исповедь случайного собутыльника. И хочется сказать — ну хватит, я не хочу слушать как ты с гусём гулял, а тебе всё бормотают и бормотают. И ладно бы всё выливалось в какой-то дикий парадоксальный итог! То есть цель стояла бы загундосить, дабы вложить в обессиленного тебя крохотное живительное зерно.

Увы, в «Комнате» совсем другой посев.

Бывают тексты, про которые всё ясно со второй страницы. Про «Комнату» всё ясно с четвёртого предложения:

Впереди, среди недвижных остроконечных волн, виднелась железная спина кита-ангара. Воздух дрожал над металлической тушей, и в этом мареве, совершенно не замечая жары, стоял светловолосый мальчик. В глаза бросалась его футболка дикой пятнистой расцветки. Будто на белую ткань выплеснули все пузырьки с краской, что имелись под рукой, немного поводили кисточкой, дали хорошенько просохнуть и теперь с гордостью носили, являя миру нечто вроде клякс, созданных одним знаменитым швейцарским психиатром — только чересчур разноцветных.

Поразительным образом «дикая пятнистая расцветка» описывается как… собрание разноцветных клякс. Будто столь чудовищной тавтологии мало, текст припечатывает тем, что:

Мальчика звали [|||||||||||||].

Поначалу думаешь, что мальчика звали Гармонь или хотя бы Батарея, но нет — это просто палочки в квадратных скобках. Так в романе будут звать многих персонажей, потому что главный герой не может запомнить имён. Своё в том числе. И вот уже помимо языка оказывается нарушена сама доступность текста. И это опять не приём, выводящий в спасительную шизофрению, а ещё одна большая ошибка.

В неназванном городе пропадают дети. Вскоре похищают и безымянного шестнадцатилетнего героя. У него феноменальная память, но он не помнит никаких, кроме трёх, имён. После посещения дома, где содержатся странные дети с язвами-скважинами на теле, у героя также появляется отметина. Вооружившись револьвером, подросток бросается распутывать тайну, которая приведёт его на скрытый остров, где ставятся бесчеловечные эксперименты.

Так как в романе не используются имена, а повествование идёт от третьего лица, сцены с разговорами нескольких персонажей сливаются в реку Онон. Он сказал, он ответил, он посмотрел… кто, что, как… вообще ничего не понять! И в третий раз: это всё ещё не метод, а побочка от неумелого сюжетного приёма, которую вполне можно было бы снять. Вместо этого текст ещё и иронизирует:

Как можно читать, если не способен отличить одного персонажа от другого? Все сливается, диалоги превращаются в монолог и только картинки способны помочь.

С картинками в романе основная беда. Помимо бесцветного языка, они ещё и не функциональны (то есть не подсказывают, не сообщают). Вот был такой средненький фильм «Лица в толпе»: героиня после травмы головы перестала узнавать лица людей. Это важная особенность, которую нельзя убрать, так как с ней связаны детектив, финал и интрига: героиня по завязанному галстуку отличает убийцу от жениха. Но этот грёбаный баян [|||||||||||||] важной деталью не является. Он мешает как герою, так и читателю, не влияя на сюжет, финал и интригу. До последней страницы кажется, что [|||||||||||||] наконец-то всё в тексте перевернёт, но за этими вычерками стоит только заретушированная травма от отчима-педофила. С недугом героя не работают, не задают ему нужных вопросов. Хотя само по себе вычёркивание имён — это интересно. Полностью неименованный мир разложился бы на составные части и в прорехах проглянуло бы что-то важное. Текст, полностью построенный на [|||||||||||||], действительно дал бы какую-то новую видимость. Он стал бы неговорящим и тем сообщающим очень многое. Мы бы догадывались, женщина перед нами или мужчина, избавлялись от стереотипов восприятия. И это бы работало. Проблема в том, что отказа от «имён» в тексте не происходит: герой наделяет персонажей прозвищами вроде Мисс-Очаровательные-Сиськи, что говорит о персонаже больше, чем любое имя. Обессмысливания не происходит. Наоборот, персонаж отягощается новыми значениями, ещё более весомыми, чем Инна или Владимир. Тогда зачем же были исключены имена? Для выявления разницы между прозвищем и названием? Но для этого нужно было работать с мыслью и языком, а в романе вместо них сплошной [|||||||||||||].

Неразберихи добавляют резкие сюжетные переходы. Они выполнены методом удара обуха по черепушке. Видимо, так должно было ломаться пространство романа и усиливаться эффект странного, но возникает лишь обычная путаница:

Он с аппетитом съел яичницу, залпом выпил чай и сказал, что готов приступать. Ветхая Леди кивнула и пошла открывать дверь.

В маленькое окошко били капли дождя. Ветхая Леди стояла рядом и смотрела на него. По её щеке текла чёрная слизь.

Он понял, что лежит на полу, но вовсе не на истёртом ковролине, что устилал коридор, а на паркете. Было темно, наверное, уже больше десяти вечера и свет в гостинице отключен.

Практически все основные сцены романа проходят в помещениях с дверьми. Действие в доме с Ветхой Леди мало чем отличается от действия в доме Паучихи, а то — от действия в Музее дверей. Сам по себе образ двери очень сильный, давно опробованный человеческой мифологией. Это символ перехода, причём его амбивалентности — дверь можешь открыть ты, а могут открыть с той стороны. Но в романе дверь остаётся преградой, за которой таится НЁХ. Какого-либо философского осмысления не следует. Наоборот, о дверях зачем-то цитируется ошибочная справка с эм… продажного сайта. Да и первые двери появились не в «Древнем Египте и Персии», а в первых государствах Междуречья в период Урука (4000-3100 до н.э.). Всё же можно было поработать с историей дверей, их символикой и значением? Но роман стоит нараспашку. Ему вообще не интересно какое-либо интеллектуальное сопровождение. Он хочет перечислять, что герой ел на завтрак, а потом на обед, и как принял душ, а потом бегал от одной двери к другой.

«Комнату» могла бы спасти российская реальность, которую всё же не так часто навещают мистические детективы, но текст, почти сразу упомянув «Шоколадницу», зачем-то воспроизвёл клишированный американо-британский мир как его показывают в сериалах. Гостиница-мотель, Мисс-Очаровательные-Сиськи, кемпер, кот Бастер, стереотипно-американизированная еда вроде тостов, бекона и апельсинового сока, повсеместное виски, «бумажки с портретом [|||||||||||||]»… И хочется воскликнуть: «АУ, БАСТЕР, ТЫ В “ШОКОЛАДНИЦЕ” ЖИВЁШЬ!»

Кстати, почему герой вообще слышит имя кота? Он же не различает имён, у него одни [|||||||||||||], или чужие клички он слышать может? То есть его мозг чутко улавливает семантическую разницу между кличкой и именем? А если бы кота звали Николаем? Это ведь одновременно кличка и имя. Услышал бы герой кличку Николай или нет?

Ааа-а… о чём мы вообще! Бастеры, коты Николаи!..

Роман зачем-то следует паттерну американского детектива. Ощущение, что пробиваешься сквозь обезображенного Нормана Мейлера, который, обчитавшись «Домом» Мариам Петросян, решил выиграть конкурс мистического произведения на портале Крипер.нет.

Естественно, Виталий Михайлов не может знать западный мир так, как российский, и воспроизводит его по очень усреднённой картинке. Из-за чего многие детали приходится опускать — просто затем, чтобы не накосячить с чужим материалом. А при работе с российским контекстом можно было бы классно разнообразить очень сухое повествование нашей местной спецификой. Мир романа дрябл, ему нечего возвратить читателю: декорации не усиливают сюжет, их даже толком не выкрасили.

Что уж говорить, если нарушены совсем базовые понятия. Например, не выдержан фокал героя. По тексту ему шестнадцать, но иногда он ведёт себя как десятилетка (в окружении детей), иногда как взрослый мужик (при общении с Пройдохой). А судя по сцене знакомства с Зелёной Кепкой герою и вовсе лет пять, не больше. Он уже давно находится в бегах и опасается за свою жизнь, но почему-то соглашается пойти в дом к случайной девушке и даже радуется, когда она пристёгивает его наручниками к стулу, ведь это наверняка к занимательному соитию. А девушка достаёт дрель — вжух-вжух, коленки тебе сверлить буду. Но герой исхитряется — дескать, у меня мистическая язва на заднице, посмотри — и вырубает Зелёную Кепку одним ударом, привязывая её к стулу.

Язва на заднице, «Они трахались минут десять», пытки дрелью: мистика «Комнаты» неорганична — реальный мир, реальный мир, а потом хоба, тёпленькое пошло! К тому же в романе примитивные средства пугания: кто-то лезет по дымоходу! Странные детишки! Пальцы склизкие длинные! Насекомые, старухи, пустые комнаты! В финале, когда герой лицезрит ящикоголовых людей, на помощь приходят друзья всех мраканов: щупальца с присосками и страх шарманки. За весь роман Михайлов так и не представил необычного пугающего образа, не говоря уже о страшной ситуации. Из-за чего роман производит впечатление склада с реквизитом для ужастика, где кровь заменяет кетчуп.

Стоит понять правильно: сетература это важный литературный феномен, закрывающий читательскую потребность в развлекательном продукте. Есть немало хорошей сетературы. Например, «Сато» Рагима Джафарова, который вышел как раз с author.today. Вот и к Виталию Михайлову никаких вопросов. Автор пишет в своей нише и, видимо, имеет там определённый успех. Он не нарушил никаких правил и написал так, как считает нужным. Его текст даже ругать не хочется. Нет этого жадного зуда, который алчешь передать автору: посмотри же, вот здесь ты ошибся и здесь у тебя не так, попробуй измениться, написать лучше, ты сможешь! Например, тексты Анны Шипиловой наглы без таланта. Их хочется осадить. А от «Комнаты» просто пожимаешь плечами. В ней не хочется что-то менять. Она и не должна меняться. Вопрос в другом. Чем обусловлено попадание «Комнаты» в короткий список «Лицея»?

Давайте придумаем сильный аргумент в пользу романа.

В чём он может состоять?

Очевидно, в липкости атмосферы, в том состоянии горячечного бреда, из которого можно вынырнуть либо выздоровевшим, либо мертвецом. Дескать и не роман перед нами, а долгий тягостный сон, наведённый удушливым подсознанием, и относиться к нему нужно как к искажённому пространству со своей лексикой и наррацией. А раз это сон, он сознательно отдалён от реальности и его можно записывать, прочитывать, трактовать. Но главное — цепко ощущать действительность. Радоваться после прочтения чему-то простому, яблоку и мотыльку.

Так вот, нет — это не так.

Такой аргумент к «Комнате» не применим.

Это не сон, не кошмар, не психоделия и уж тем более не загадка, к которой надо подобрать ключ и тогда текст раскроется.

Что вообще характеризует психоделическое произведение?

Логика внутри, отсутствие логики снаружи.

Когда находишься внутри психоделического текста, видишь мнимые нити, связочки, переходы, осознаёшь хитроумную взаимозапутанность, дьявольское сопряжение сущего. Так читается поздний Филип Дик и Берроуз или наш Пепперштейн. Но как только оказался снаружи, думаешь, что за бред я только что лицезрел? Что за сон умершего человека? Но вновь ныряешь и видишь — всё до предела логично. А самый шик — это когда не знаешь где что. Внутри ты или ещё снаружи. Потому что всё было дано в сопоставимых пропорциях.

«Комната» Виталия Михайлова такому критерию не соответствует. Она нелогична внутри и нелогична снаружи. Она тягостна в том смысле, что не может растянуть этот мир. Конец романа не рассеивает морок и не сгущает его. Рядом со сном нет реальности, а в самом сне нет сна внутреннего, того ступенчатого погружения в бездну, которое обозначает контраст. Это не тот случай, когда плохо настолько, что даже хорошо.

Это просто плохо. Без каких-то ярких эмоций.

Но может ли «Комната» быть произведением для нескольких читателей?

Да. Безусловно, может.

Правда, нужно задать себе важный вопрос.

Достойно ли высокой оценки произведение, которое отзывается в тебе только потому, что ты такой?

Ответ должен быть честен. Хотя бы для блага самого себя.

Оценка: 0,5 из 10.