Возвращение в рай
Всё-таки можно взять до детства счастливый билет. Он заложен в сборник Аллы Горбуновой «Конец света, моя любовь», но даётся с условием, что прочитать нужно все четыре его части.
Первая из них («Против закона») — грубоватое подростковое взросление на переломе тысячелетий; вторая («Бар “Мотор”») — локализация этого взросления в такой русской тёмности; третья («Иван колено вепря») — разрозненность из потешек и провокаций; четвёртая («Память о рае») — вновь переток в начало, даже за него, в трогательную эдемскую историю. Все части очарованы неизбежностью жизни и той присущей ей хрупкости, с которой в руке ломается льдинка. Текст Горбуновой нежен, болезнен, в нём — даже в мерзости порнографа Гришки — вечная тоска о преходящем, невозможность расстаться со страшным или простым. И хотя повествование будто хочет опрокинуться в чёрную питерскую балабановщину, самый крутой поворот вдруг выносит в до нашу эру, в чистое, до всего, начало. Мерзость схлынула, перед нами тихая гладь мемуара. Дача на финских болотах, ещё живой дедушка и щемящее чувство от исчезающей на глазах идиллии. Ведь рай — это место, от которого можно лишь удаляться. Воспоминания всё ещё выносят в него, но с каждым разом виток шире и непроглядней туман.
По отдельности части сборника скорее неприятны и немного хитрят. Первая часть — душность деталей, протокольное перечисление всего, что героиня в себя запихнула. Антураж намеренно узнаваемый, что срывает бурные поколенческие аплодисменты. Вторая часть чересчур по Проппу: наш мир, бар-пограничье и оккультный околоток, откуда приходит неведомое. Хтонические истории не леденят, так как интерпретированы с прямолинейностью какого-нибудь Юджина Такера (что, кстати, вполне возможно, ведь у Горбуновой философское образование). Чехарда третьей части просто пиньята, откуда просыпаются истории случайные, смешные, впервые отталкивающие и иногда хорошие. Толку от них немного. Ну вот столько написалось за многие годы, надо же куда-то впихнуть. Четвёртая часть — ностальгический эпизод из толстого до сих пор журнала. Хороший, обстоятельный эпизод. Легко возьмёт региональную премию.
А вот всё вместе — о… вместе появляется нежность соприкосновений. И сразу тает что-то, тепло на душе становится. Не замечаешь больше мата, комиксов вагинальных. Другим ум занят: апокалипсисом, любовью. Конец света не акт, а процесс, это не проставление точки, а исход из неё — большой взрыв и долгий потом полёт. Собственно, все части и дают описание этого полёта с разных углов, техник, героев и смыслов. Только так всё могло состояться. В том магия, что не могло быть иначе.
С одной стороны, «Конец света, моя любовь» увлекательное чердачно-антресольное путешествие, когда отряхиваешь от пыли позабытое детство. Вот дача, подруги, увядающий сад, нестрашные почему-то бандиты, дурачки с рынка, выпивка, семейные истории, институт. Но здесь же таится опасность. Велик соблазн прочитать текст как «книгу поколения», которая наконец-то занесла в архив переходное российское время. Такое чтение сведётся к перечислению и либо к согласию с ним (и у меня было так!), либо к отторжению (что мне до пьяного Питера?). Это умилит даже, как вдруг пересмотренная из детства реклама: вот «Балтика», вот «Nightwish». Увы, текст излишен в товарах, перемещениях, локациях, опытах. В нём много коллекционирования, запятых. В некоторых местах видишь вываливание. Кучу такую. Можно радоваться, что нашёл в ней что-то близкое — одним временем сформированы, а можно попросить убрать за собой. Это нехороший для текста звоночек, когда неприятны в нём не потрошения тел, а подача простого. Кто что где пил и с кем кто где совокуплялся… даже возмутиться не получается. Не Джи-Джи Аллин. Ну вот так вот на время качнуло приличную девушку. Получит образование, никуда не денется. Не до конца умрёт. Игры это. Так что лучше бы про чулан. И про бабушку. Вот там хорошо.
Хочется ведь, чтобы поминальное письмо было соткано из лёгкого к жизни касания. Насколько хорош юродивый в чём-то рынок или бедовая бабушка, и как утомительны пубертатные вереницы любовников и наркоманов! Здесь есть недостаточная пограничность, явное слишком фланёрство, неудачно снимающееся маньяками и каннибалами, словно неформал перерос сон в канаве и захотел что-то кому доказать. Да, автофикшн — это всегда терапия, а она невозможна без проговаривания, но лучше всё-таки разделять исповедь и список покупок. Тем более вспоминающий текст может быть свободен, как в «Шуме времени» Мандельштама.
Со второй четверти «Конец света, моя любовь» пережимает дыхание, и вздохнуть не получается до последней освобождающей части. Середина сборника натужна и неинтересна, хотя и проколота допингом — всей этой хтонью и изнасилованиями. Это слабо. Это — наискосок. Не будь в конце финских болот, не построенной ещё дачи, забившей огород сныти, дедушкиного звонка с «Мы закрываемся» — текст жил бы лишь в своём поколении и был бы понятен тем, кто тусил за гаражами или у Чёрной речки. Уже пару мгновений спустя это было бы лишь увлекательно, и книга бы просто пролистывалась. А так — из неё в рай можно попасть и только таким путём, как написано.
Важно прочитать «Конец света, моя любовь» не через вещи-порталы, а через очерчивание самого способа восприятия, когда память становится не тем, что мы помним, а тем, как мы помним. Память превращает минувшее в прошлое, создаёт дистанцию и глубину. Разговор о памяти — это разговор о мере утраты, не столько о том, что оказалось запечатлено, а о том чёрном бархате, куда ушло всё остальное. Пара вспышек из детства и ужас, что другие годы поглотила тьма.
«Конец света, моя любовь» — это сборник утраты. Причём не только личной. Это боль о самом писательском методе, который в силах лишь отождествлять и прихватывать. Большие нарративы где-то там, за порогом рынка, обуславливают повествование, вводят в него бандитов. Здесь же, внутри текста, полная утрата связности и порядка. Воспоминания не собрать во что-то единое, их можно лишь высыпать на стол из найденной под кроватью коробки да перебрать одиноким как всегда вечерком.
И такой подход работает. Горбунова удивительно с ним угадала. Её текст показал, что мы не хотим стирать из памяти одиночество. Уйдут близкие и иссохнет полынь, но память об этом останется с нами до самого конца. Это конститутивный опыт. То, что слагает нас. Мы возводим себя из утрат. Именно утраты заделывают в нас дыры. Когда мы осознаём, что лишились рая, сразу же начинаем долгое к нему путешествие. Рай создаётся в вечном к нему возвращении, но в мечтах своих мы не можем сделать его реальнее, чем он когда-либо был. Мы лишь хотим вновь беззаботно принадлежать ему. Ведь рай — состояние допамятное. Если ты вспомнил его — значит, уже в пути.
Правда ведь, жуткая во всём тексте утрата. Словно дыры в земле какие-то. Проведи ладонью — сквозит. Мы вроде бы ещё живые, но что-то уже умерло, уже ушло, с нами навсегда простилось. Мы не в силах этого удержать. Не сомкнуть пальцы, и просыпается что-то. Удержать бы! Спасти! Горбуновой это удалось и, что самое интересное, удалось «вопреки» чуть ли не половине собственного текста. Странно даже, насколько естественна череда неудачных рассказов, из-за которых хочется пролистать середину сборника. Ну не получается без них. Не выносит иначе в рай.
Горбунова нарисовала его просто и потому убедительно. Рай — это возможность вернуться к родным. Туда, к первым нашим словам, в мир, о котором не знаешь, что он так жесток. И живы все. И вечное за окном лето.
У нас есть лишь несколько попыток воссоздать детство. Когда они исчерпываются, мы обращаемся к искусству. Например, к книгам.
Алла Горбунова написала одну из них.
Спасибо, Алла.