Zozoчка, муха и молния: об одном рассказе в журнале «Знамя»
Прочитал в журнале «Знамя» рассказы молодого автора Александра Сараева. Рассказы скверные, хотя Денис Драгунский снабдил их очень многообещающим предисловием:
прекрасное сочетание качественного реалистического письма, то есть традиционной формы, — и авангардного, прорывного, животрепещущего содержания.
Давайте обсудим, почему Сараев написал слабую прозу.
Все три рассказа Сараева плохие, но разбору подвергнется только один из них. Об остальных скажем кратко. Первый рассказ, «Как мы занимаемся сексом», имел бы смысл в качестве нейтральной шутки с читателем, но, когда гомосексуализм вправлен в идеологическую систему — это уже не текстологическое упражнение, а посыл. Он не может быть нейтральным, ведь посыл всегда жаждет что-то передать. Так текст лишается голого значения как игры слов, а с ней лишается и невинности. Последний рассказ, «Дневник снов», мог бы получиться хорошим, но вместо апокалипсиса мелочей («Только ресничка упала», — как писал понимающий человек) он сковырнулся в назойливое желание политического, чем растерял всеобщность обещанной катастрофы.
Оставшийся рассказ, «РУSSКИЙ ЯZЫК», Денис Драгунский похвалил за «столкновение идеологий», которые доходят до «уровня орфографического конфликта». В коротком тексте (6000 знаков) некий поэт сталкивается в сети «Вкусно и точка» с приставучим мужиком средних лет, который просит что-нибудь почитать. Поэт декламирует, мужик сначала предлагает прибухнуть, а потом поехать на Донбасс, читать стихи для бойцоv: «Нужен настоящий руssкий яzык, как у тебя! Приvеzу им поэта. Так и наzоvем: Поэтичеssкий деssант!». Орфография быстро меняется, рассказ коллапсирует, и поэт в панике обращается к собеседнику:
— Что ты несешь? — кричал я. — Я ни слова не могу понять! На каком это, твою мать, языке?!
Рассказ не удался из-за очень малого объёма: если вычесть прелюдию, на сам разговор остаётся ровно 4000 знаков, а изложить в них позицию обеих сторон и провести из полной нормальности к полной ненормальности весьма затруднительно. Вместо постепенного разворачивания безумия текст быстро озвучивает догму. Почему Драгунский не увидел, что идеология в рассказе только одна и принадлежит она Сараеву, который изобразил своего противника удобным пропитым мужиком с придурью? Вопрос риторический. Достаточно хотя бы немного почитать Сорокина, чтобы увидеть, как у него работает тот же приём: у шоколадного классика всё получается либо из-за ph-нормальности, которая неожиданно взрывается чем-то а-нормальным (сборник «Первый субботник»), либо из-за неторопливого разворачивания странного, чья гравитационная величина постепенно прожимает нормы этики, эстетики и письма (прекрасный рассказ «Лошадиный суп»). Но Сорокин всегда работает с дистанцией: кратенькие почиркушки «Субботника» образуют общее высказывание, в котором потрясающе работоспособны его самые малые части, даже отдельные предложения. А Сараев общего поля не создаёт. Он просто очерчивает карикатуру.
Рассказу также не удалось поломать орфографию. Латинизированная речь патриота осталась вполне понятной. Символически текст обыгрывал инверсию «McDonald’s» (иностранное) на «Вкусно и точка» (русское), из-за чего русское заменилось на иностранное, и патриот выступил амбассадором Запада. Но это надуманная перестановка по двум причинам. Во-первых, не мы, русские, подчинились западному алфавиту, а мы, русские, изъяли из этого алфавита буквы и включили их в свою культуру. После февраля 2022 именно на Западе стало неуместным использовать литеры ZOV, а использующие их — кстати, без всякого умысла — начали подвергаться травле, как подверглась ей одна из коллекций «Louis Vuitton». Во-вторых, что такого подменного в распространении аббревиатуры «ZOV»? Она образует вполне ясное русское слово. Каждый отдельный её элемент внятен, отсылочен и закончен. Ещё Пётр I провёл латинизацию кириллицы, озападнив её гражданский шрифт. И ладно бы рассказ ломал язык, но он ведь просто транскрибирует — причём верно, согласно грамматике. А vедь моzvо быzо vzoivoльно zамеzять слozv на zooz zozoчка… zozoчка, братиш! Zozoчка… С тремя символами работать сложновато, хотя и с ними вполне по силам что-нибудь сотворить. Но текст лишь переделывает «русского» в «руssкий», реминисцентно вставляя в язык нацистский оттенок. Ну, знаете, это твиттерное: руССкие, роССия. Як у самой СС, понимать надо!
От reductio ad Hitlerum рассказ переходит к argumentum ad verecundiam. Позицию поэта должен подтвердить Пушкин, памятник которому стоит на Тверском. В пространстве текста Пушкин выступает как хранитель чистого русского языка, внятной речи и здравого смысла. Наше всё как бы оттеняет тарабарщину патриота:
— Что?! — я не понимал ни слова из того, что говорил Митя, обдавая меня спиртовыми парами. Вокруг собрались невнятные тени, над нами шипели и взрывались переливающиеся пузыри. За окнами, со стороны задумчивого Пушкина что-то горело.
Ошибка в неправильном выборе фигуры. Пушкин является реформатором русского языка. Его не получается представить как нерушимого хранителя нормы, ведь в своё время он эту норму изменил. Куда успешнее, кстати, чем упоминаемый в рассказе Маяковский, который так никого и не выкинул с парохода. В логике рассказа Пушкин с большим основанием мог бы выступить на стороне патриота, который также видоизменил язык.
Из-за Пушкина не работает и антивоенный посыл текста. Пушкин был на войне, где в армии графа Паскевича принимал участие в кавалерийских схлёстках с турецкой конницей. Об этом его «Путешествие в Арзрум». Пушкин посвятил командиру лестные строки даже после того, как генерал Паскевич подавил в 1831 году польское восстание. Аналогию проводить или понятно? Это советская культура была вынуждена представлять Пушкина революционной предтечей Герцена (конкретно этим занимался Натан Яковлевич Эйдельман, дочка которого, Тамара, продолжает анти-историческое дело отца), но поздний Пушкин скорее о русском гражданском национализме: демократическом, но не западном; вольнодумном, но патриотическом. Если бы не пуля Дантеса, вместо отца литературной нации, в лице Пушкина мы бы получили отца нации политической, как это произошло с Адамом Мицкевичем в Польше.
В общем, не тот памятник выбран. Для подкрепления посыла нужен был памятник Людмиле Улицкой. Или Линор Горалик. А Пушкин, чей предок бился ещё в дружине Александра Невского, исторически не подходит.
Как можно было бы исправить рассказ?
Можно взять разработанную методологию Сорокина и сделать всё по его заветам. Ну, как в «Метели», в том крике с проушины. Слом синтаксиса и всякой связности, превращение в воющее животное — понятный идеологический рассказ, которому можно подобрать верное символическое наполнение и извечное государственное финансирование.
Но можно сделать кое-что поинтереснее. Новое, самостоятельное.
Например, открываем Делёза. У него есть классная совместная работа. Называется «Алфавит». Там Делёз упражняется в расщеповке букв. Естественно, говорит он и о Z. Делёз отмечает, что Z «великая буква», которую можно найти в «именах великих философов», но в то же время «это муха, зигзагообразное движение мухи, Z, последняя буква, после нее никаких слов»:
Z как движение, муха — это, возможно, элементарное движение, которое главенствовало при сотворении мира. Делез говорит, что в настоящее время читает книгу о Большом взрыве, о создании вселенной, бесконечном искривлении, как это было. Делез чувствует, что при появлении вещей не было никакого Большого взрыва, только Z, которое, на самом деле, является дзен, маршрутом мухи.
Делёз отмечает у Z двойственность: примитивное движение мухи, а значит — заразу, дерьмо, назойливость — и великий ожог молнии, а значит — творение, иссечение пустоты. Между этими двумя потенциалами Делёз видит «тёмное предвестие», из которого рождается истинное событие. Всё, зачин для рассказа готов.
Итак, противники встречаются в тех же самых декорациях. Казалось бы, каждый из них сейчас завопит в своей собственной эхокамере, и вроде бы рассказ этому подыгрывает, озвучивая штамп за штампом. Но тут случается инверсия: если обычная сетевая перепалка идёт по нисходящей от интеллектуальных аргументов к оскорблениям, здесь оскорбления постепенно сменяются интеллектуальными доводами. Самый высший из них — Делёз, где противники делятся по литере-Z, понимая её как мерзкую муху и как росчерк божественного пера.
Атмосфера накаляется. Происходит взрыв. Может, метафорический, творящий Вселенную. Может, вполне реальный, украинский, разрывающий кафе на части. И больше никого в тёмном предвестии. Ни мухи, ни молнии, ни людей. Осталась одна только смерть. Змерть.
Рассказ можно было бы назвать «PostZume».
Опубликовало бы такой текст «Знамя»? Скорее всего оно его бы даже не поняло. Что это у вас за Zume? Может, Zoom? Про карантин написали, коронавирус? Так бы сразу и сказали, это мы любим!
И Денис Драгунский обязательно бы похвалил.
Хотя для этого надо лишь посетить семинар молодых писателей в Звенигороде.
Можно и в качестве мухи.