Предисловие к ненаписанному учению необольшевизма, ч. 10
6. Отсутствие теории фашизма. Перебрасываем мостик от предыдущего пункта. На национальной почве, как нам всем известно, прорастает фашизм – как специфическая форма капитализма. Исторически явление это – сравнительно позднее (хотя я думаю, что если мы однажды сумеем создать по-настоящему качественную обобщающую теорию в рамках истмата, аналоги фашизма найдутся и в предшествующих капитализму формациях), а потому теоретически оно осмыслено очень плохо: позднесоветские времена – эпоха заучивания заклинаний (для данного случая – сыроватого и поэтического определения Димитрова), а не действительного изучения явлений по существу. В учебнике Федосеева, например, описания фашизма вообще нет (!), а советский официоз работал с понятием очень странно, не стесняясь называть фашистом Пиночета, но стесняясь – Японию военных времён. В современной левой среде вокруг представлений о фашизме царит полный балаган, что давно уже проявляется весьма ярко и достигло апофеоза с началом кампании российской армии на Украине («ты фашист! – нет, ты!»). Работы над теорией фашизма предстоит поэтому море, а пока я в качестве информации к размышлению представлю вам такие соображения.
Для начала надо понимать, что в широком смысле слова любой капитализм есть буржуазная диктатура. В каждой эксплуататорской формации имеется господствующий класс; государство – это в первую очередь орудие осуществления его господства посредством прежде всего насилия (в том числе узаконенного в форме системы права); при капитализме господствующим классом является буржуазия; эрго, капитализм всегда есть диктатура буржуазии. В фазе империализма господствующей стратой в классе буржуазии является финансовый капитал; следовательно, о его диктатуре мы и должны говорить, характеризуя государства империалистической эпохи.
Далее, диктатура эта может быть скрытой и открытой. Скрытая буржуазная диктатура традиционно называется «буржуазной демократией», хотя демократии в ней ровно столько, сколько демоса является буржуазией. Буржуазная демократия характеризуется известным набором законодательно закреплённых прав и свобод, некогда утверждённых буржуазными революциями при ликвидации феодализма. Но глядя через призму классовой теории, мы должны сказать, что буржуазная демократия – это такая буржуазная диктатура, которая оставляет значительную свободу для ведения классовой борьбы в рамках закона: власти признают за угнетёнными классами факт их существования и наличие у них неких интересов, позволяют им высказываться в свою пользу в СМИ, собираться на мирные коллективные мероприятия, создавать партии, профсоюзы и другие организации для мирной борьбы, разрешают избираться в парламент, бастовать, ну и так далее.
Скрытые диктаторские свойства у буржуазной демократии проявляются, когда разрешённая классовая борьба начинает серьёзно угрожать интересам господствующего класса: тогда капиталисты точечно применяют диктаторские средства, которые идут вразрез с их собственными законами. Арсенал таких средств весьма широк (от «профилактических» бесед в полиции до тайных убийств особо опасных противников и открытых массовых расстрелов скоплений классового врага), спектр инструментов для их применения – тоже (армия, полиция, спецслужбы, частная охрана, бандиты, парамилитарес). Очень характерным точечным применением диктатуры посреди демократии являются события сентября-октября 1993 года в Москве – при необходимости можно совершенно беззаконно убить тысячу человек, но ты всё равно останешься видным буржуазным демократом в глазах других буржуазных демократов, если не практикуешь чего-то такого на постоянной основе. Кроме того, за фасадом буржуазной демократии всегда идут некие процессы по явно диктаторскому ведомству – от всевозможных махинаций с выборами до евгенических программ.
Момент перехода от скрытой буржуазной диктатуры («демократии») к диктатуре открытой можно поэтому определить далеко не всегда, чётко отграничить первую сущность от второй – тоже: да, рубильник можно дёрнуть явно (совершить переворот, ввести чрезвычайное положение), но с тем же успехом можно постепенно накапливать объёмы скрытых диктаторских процессов (и всё менее их скрывать) и наращивать частоту точечного применения открытых диктаторских мер. Это означает, что даже термины «буржуазная демократия» и «буржуазная диктатура» условны – эти сущности плавно перетекают одна в другую, и на самом деле обе они – лишь формы одной и той же буржуазной диктатуры в широком смысле слова. С этого тезиса я начал данный пункт – и вот мы с вами его доказали.
А теперь внимательно посмотрим уже на открытую буржуазную диктатуру (точнее, открытую диктатуру финансового капитала – не забываем, что мы сейчас разговариваем про современную нам эпоху империализма) и окончательно поймём, почему у нас такие проблемы со словом «фашизм». Если вы ещё не забыли вышеприведённое классовое определение буржуазной демократии, то легко догадаетесь, каким будет классовое определение открытой буржуазной диктатуры – это такая буржуазная диктатура, которая сворачивает легальные возможности для классовой борьбы, в пределе – так или иначе отрицает её, нередко отрицая при этом само существование классов. Но народные массы – это всё-таки не бессловесный объект, из которого господа могут вытачивать что пожелают, и совсем чистым насилием классовую борьбу из реальности всё-таки не устранить. Если взглянуть на «синергию Аль Капоне» с непривычной стороны, то мы мгновенно сообразим, что добрым словом и пистолетом можно добиться куда большего, чем одним только пистолетом – поэтому, усиливая угнетение, низам нужно подарить также какой-то пряник или хотя бы сказку о прянике. В этой роли обычно выступает демагогия о нации, ведущаяся в разных формах, но сводящаяся к утверждениям, будто у бомжа Васи и нефтяного короля Пети неизмеримо больше общего, чем с бомжом Джоном и нефтяным королём Джеком соответственно; и наоборот, между Васей и Джоном лежит непреодолимая пропасть, собственно, Вася и бомжом-то является только из-за Джона, поэтому Вася под руководством Пети должен пойти и как следует навалять всем этим джонам и джекам, после чего Вася и обретёт наконец самим богом уготованное ему величие и богатство.
В этом – сущность фашизма: отрицание классовой борьбы и – на уровне деклараций – утверждение «единства нации» (сводящееся, понятно, к тому, что васи должны впахивать на петь во имя нации, а когда надо, идти убивать джонов опять же во имя нации – чтобы пети и джеки могли порешать вопросы перераспределения прибылей, подводя итоги «продолжения политики иными средствами»). Но, увы для политологии и широких масс наблюдателей, на практике декорации всего этого могут быть оформлены тускло и неприметно, а потому вдобавок к проблеме разграничения буржуазной демократии и буржуазной диктатуры перед нами встаёт ещё и проблема разграничения «простой» буржуазной диктатуры и фашизма – а точно ли это одна сущность, а может, это всё же нечто разное? Попробуем разобраться и в этом вопросе.
У фашизма есть определение Димитрова – «открытая террористическая диктатура наиболее реакционных, наиболее шовинистических, наиболее империалистических элементов финансового капитала» (ну и в том же поэтическом духе ещё несколько строчек) – каковое определение использовали при социализме. У фашизма есть некий набор плюс-минус постоянных (но всё-таки не очень постоянных) признаков – и эти признаки использует для идентификации фашизма буржуазная политология (а первоначально начал выделять Грамши). У фашизма есть самопрезентация от Муссолини, которую, максимально упрощая, можно свести к лозунгу «долой класс – даёшь нацию!».
Проблема димитровского определения – множество красочных эпитетов, из-за которых им невозможно пользоваться: фашизм сводится до крайне узкого, буквально единичного явления и (как будто нам мало неопределённости перехода между буржуазной демократией и буржуазной диктатурой) при этом ещё остаётся возможность бесконечных споров – а точно ли вот это вот самые шовинистические и реакционные элементы финансового капитала, а может, и ещё хуже и страшнее есть элементы, а может, не дошли мы ещё поэтому до фашизма? Проблема подхода буржуазной политологии – нельзя определять явление только через признаки, к тому же не особо постоянные; а кроме того, она, естественно, отбрасывает классовый подход и всеми силами пытается приравнять фашизм и коммунистическое учение. Проблема муссолиниевской самопрезентации – злонамеренные граждане сами про себя всей правды не скажут, да и не будут они смотреть на себя со стороны или из надсистемы.
Тем не менее, всё это можно с достаточным успехом скомбинировать. Если отжать из димитровского определения поэзию, останется сухая сущность – «открытая диктатура финансового капитала» (возможно, и террористическая, если вспомнить, что «террор» означает «запугивание»), то есть нечто, что на практике определяется с высокой степенью однозначности. Муссолини раскроет нам главенствующий способ практического осуществления такой диктатуры – убедить угнетённые и промежуточные классы, что никаких классов нет, а есть совместная борьба нации за величие и богатство с другими нациями, после чего скрепить единство нации железным кулаком якобы надклассовой диктатуры якобы совсем не капиталистов. Ну а признаки от буржуазной политологии помогут нам проследить, как и по каким линиям буржуазная демократия превращается в фашизм, упростят идентификацию фашизма и в какой-то мере послужат основой для выделения его разновидностей. Отжатая поэзия от Димитрова, впрочем, тоже оказывается тут уместна и вполне способствует этим целям.
Такова исходная база, на которой я считаю нужным строить современную теорию фашизма. Как именно мы будем это делать – вопрос уже дальнейшей разработки. Здесь я только констатирую, что понятие «фашизм» окажется весьма широким и вероятно, действительно включающим в себя любую или почти любую открытую диктатуру в государстве, включённом в империалистическую цепь — ведь диктатура в империалистическом мире обычно открыто выходит на сцену именно для того, чтобы ликвидировать классовую борьбу. Понятие фашизма, по моему твёрдому убеждению, безусловно заслуживает широты, ибо реальный фашизм разнообразен и многолик и не сводится к грызущему ковёр злобному Гитлеру. А знать врага необходимо нам со всех сторон и во всех аспектах – в конце концов, это главное оружие буржуазии, направляемое им против нас.
Чтобы не ограничиваться только общими рассуждениями, не помешает, впрочем, поступить так же, как я поступил в разговоре о классовой теории – и, несколько выходя за рамки статьи, уже сейчас предложить самую приблизительную классификацию фашистских режимов. Узкие их разновидности типа нацизма я тут выделять не буду. Пройдёмся сразу широким фронтом и выделим хотя бы те большие группы фашистских режимов (или «режимов открытой [террористической] буржуазной диктатуры»), которые можно рассматривать как существенно различные между собой.
1). Колониальный/неоколониальный фашизм. Для интуитивного понимания, о чём идёт речь, можно назвать такой режим «банановой диктатурой». Устанавливается в колониях или, в современных условиях, в странах, являющихся объектами неоколониализма. Характеризуется максимальным уровнем прямого насилия по отношению к населению со стороны колониальной администрации (причём администрация может быть и частной, как в Бельгийском Конго) или местной буржуазной элиты, целиком встроенной в глобальную систему мировой капиталистической экономики. Можно было бы сказать, что, мол, какой тут фашизм, просто беспардонный грабёж и «сумасшедшие диктаторы» над народом издеваются и больше ничего – но, во-первых, за каждой такой бананией стоит международный финансовый капитал (одна «Юнайтед Фрут» чего стоила), который эту диктатуру и наводит; во-вторых, «сумасшедший диктатор» – это на самом деле всегда главный местный капиталист на службе у капиталистов международных; в-третьих, эти самые издевательства над народом как раз и являются проявлением именно что крайних форм террора буржуазии (над трудовым народом, над левым, рабочим, коммунистическим движениями, над нормами буржуазной демократии); в-четвёртых, с вождизмом и милитаризмом в таких местах полный порядок; в-пятых, о единой великой нации горазды потрепаться даже самые безумные персонажи в самых глухих уголках мира, типа Дювалье, Трухильо и Бокассы (Гаити и Доминикана резали друг друга на ура, а в ЦАР и вовсе провозгласили ни много ни мало целую империю).
То есть какие проблемы с квалификацией этого типа фашизма как фашизма? Опереточность? Ну извините, а где написано, что фашизм должен иметь под ружьём миллионную армию и держать в страхе всех соседей? А для населения подобных стран это никакая не оперетка, а самая доподлинная трагическая и жуткая реальность. Отсутствие хоть каких-то преференций для всех, кроме вождя, его подручных и мелких человеков с автоматами? Но солидаризмы с корпоративизмами – это для фашизмов побогаче, а тут пирог слишком маленький, всем не хватит, даже если делиться с пополанами только крошками. Ну а требовать у того или иного режима наличия всех-всех признаков, имеющихся в обороте у современных политологов – это значит сокращать количество фашистских режимов чуть ли не до нуля, политологи и сами так не делают.
2). Либеральный фашизм. Для интуитивного понимания, о чём идёт речь, можно назвать такой режим «пиночетовщиной». Устанавливается в странах, являющихся промежуточным звеном пищевой цепочки мировой империалистической системы, ну или просто в странах покрупнее Гаити. От неоколониальной разновидности фашизма на самом деле отличается только меньшим количеством беспардонного произвола (что, понятно, не мешает при необходимости выкидывать недовольных с вертолётов в океан или тысячами расстреливать их на стадионах), отсутствием опереточности и построением неолиберальной экономической модели в более общепринятом смысле слова – не тонтон-макут какой-нибудь тебя грабит, а законодательство, всё чин чинарём. Как следствие, местная буржуазия имеет большее значение, более приличную субъектность и отгрызает себе у мирового империализма несколько больший кусок пирога. Я бы, собственно, первый и второй тип фашизма рассматривал как очень близкородственные явления, но чисто внешние различия для людей играют огромную роль – то какой-нибудь очень смешной (нет) Трухильо на весёлом острове, а то бразильские генералы шестидесятых-восьмидесятых годов, над ними уже не посмеёшься, всё мрачно и серьёзно.
В качестве аргументов, что это тоже никакой не фашизм, выступают: тот же самый тезис об отсутствии солидаризма (уже ответил); более значительная имитация демократических институтов (но на это я могу сказать, что вообще-то, скажем, парламенты у всех фашизмов есть, даже у Гитлера рейхстаг формально работал, так что какие проблемы?); и недостаточное стремление ко внешней экспансии. Последнее можно утверждать только от слабого осмысления проблемы – скажем, чёрные полковники в Греции и военная хунта в Аргентине устроили межгосударственные войны, причём на националистической почве; осколки Югославии с установившимися в них фашистскими режимами годами яростно рвали друг друга на той националистической почве, выраженной тут максимально явно; ну а когда поблизости есть коммунистическое государство, то либерал-фашисты провоцируют войну уже с ним, Ли Сын Ман и южновьетнамские деятели соврать не дадут. Так что либеральный фашизм, несмотря на кажущуюся парадоксальность термина (в котором на самом деле нет ничего парадоксального – слово «либеральный» относится лишь к экономической модели, каковая является таким же людоедством, как и какое-нибудь политически крайне антилиберальное гестапо), прекрасно существует – а в свете нынешних политических реалий и международной обстановки коммунистам следовало бы даже акцентироваться на разоблачении фашизма именно этого типа.
3). Классический фашизм. Основное отличие от первых двух типов – появление на сцене «солидаризма», когда использование государственно-капиталистических механизмов позволяет значительно эффективнее развивать экономику, а значит: делиться пирогом также и со всякой мелкой сошкой, включая мелкую буржуазию и рабочую аристократию; направлять больше ресурсов на развитие вооружённых сил; трепаться о национальном единстве и величии с гораздо более весомым результатом (люди в самом деле начинают массово прислушиваться к пропаганде и искренне верить ей, а потом охотно истребляют всяких недочеловеков, благо значительные экономические возможности страны и численность её населения позволяют организовать процесс в промышленных масштабах).
Хотя этот тип фашизма мы под «фашизмом» обычно и подразумеваем, но исторически он встречался реже первых двух, особенно в современную эпоху изгнания государственного капитализма из мировой экономической практики. Ещё на нём можно проиллюстрировать тенденцию считать «фашизмом» только режимы Гитлера и Муссолини: даже очень корпоративных, ультранационалистических и ультравоинственных японцев в позднесоветской историографии предпочитали туманно называть «милитаристами», а уж других союзников Гитлера, а тем более какую-нибудь ныне социалистическую Польшу… да Димитров упаси. Союзники типа Румынии ведь скорее относились к более нищебродским видам фашизма, не могущим внедрять солидаризм.
4). Левый фашизм. Звучит это ещё более парадоксально, чем «либеральный фашизм», но существуют и такие режимы (например, Саддама Хусейна в Ираке, Хуана Доминго Перона в Аргентине). В данном случае государство (в лице захватившей власть мелкобуржуазной партии или «патриотического офицерства») какое-то время в самом деле пытается играть роль арбитра над межклассовыми противоречиями, изгоняет из страны иностранный капитал и осуществляет диктатуру развития. При этом с милитаризмом, вождизмом, национализмом, внутренней репрессивностью, внешней экспансией и подобными же традиционными признаками фашизма у подобных режимов всё в порядке. Существует такая странная модель до момента, пока изгнанный иностранный капитал не возвращается с большой дубиной карать возомнившего о себе хама или пока национальный капитал не решает, что пришло время заканчивать с левизной и превращаться в банальных компрадоров.
Однако эта разновидность фашизма – совсем большая редкость даже исторически, потому что крупный капитал, особенно международный, гораздо зубастее, и мало где позволял подобным ребятам хотя бы приходить к власти (история со штрассеризмом – яркое тому свидетельство). Сегодня же, когда власть мирового империализма над периферией и полупериферией кратно возросла по сравнению с послевоенной эпохой, левый фашизм – не просто краснокнижный, но фактически вымерший политический вид.
В первом приближении на этом всё. Большинство читателей, ознакомившись с предложенной классификацией, сгоряча и от разрыва шаблонов наверняка начнут ругать автора, но к ним у меня вопрос с точки зрения целесообразности – если всё это не считать фашизмом, а считать только абстрактной «буржуазной диктатурой», то зачем нам понятие фашизма вообще? Чтобы можно было обзывать так Гитлера и немножко ещё Муссолини? Да и каково будет это понятие? Я ведь показал, что даже от димитровского определения всё перечисленное почти не уходит. И если мы зарезервируем понятие «фашизм» только для фашизма третьего типа, то, как бы мы ни пытались подобрать ему удобную формулировку, от размытости понятия нас это не спасёт – границы между сущностями всех фашизмов весьма туманны, это просто факт реальности, который нельзя обойти. Как я только что сказал, недаром же в советское время режим Пиночета называли «фашистским» охотно, а, допустим, румынский режим Антонеску – уже как-то не очень (типа, вот «Железная гвардия», та по-настоящему фашистская). Ну а про Финляндию, перебившую десятки тысяч собственных «красных» и выморившую голодом сотни тысяч ленинградцев во имя очистки территории от национально неполноценных аборигенов, нечего и говорить – там же был парламент, а в парламенте были люди, называвшие себя социал-демократами. Свобода! Демократия! Зашибись! Так что широко применять определение фашизма нам мешает только сила привычки.
Между тем, как и в случае с классовой теорией, суть дела заключается вовсе не в том, чтобы навесить на каждого встречного номиналистский ярлычок и на этом успокоиться. Для практики – для классовой борьбы и для борьбы с капитализмом – понятие фашизма важно тем, что оно отражает рост репрессивности и открытой агрессивности режима. Кроме того, переход в фашистскую фазу позволяет режиму задействовать в новом качестве национальный фактор. А когда режим меняется подобным образом, должна соответствующим образом меняться и тактика противодействия ему. К тому же коммунисту жизненно необходимо знать, что в каждом благообразном буржуазном «демократе», так горячо защищающем политические свободы (конечно, пока они обороняют его частную собственность), таится фашист, развернуться которому по полной программе не дают только соображения классовой выгоды – ибо иногда для сдерживания низших классов выгоднее спрятать кнут и достать пряник. И эту истину коммунист обязан не только понять сам, но и растолковать её наивному обывателю.
Заключение. Итак, наш огромный обзор современного состояния коммунистической теории в России и стоящих перед ней проблем на этом заканчивается. В данной работе я по большей части критиковал существующее положение дел, чего, конечно же, категорически недостаточно – ведь если критикуешь, то предлагай. Некоторые предложения я всё-таки поместил непосредственно сюда же – и, надеюсь, не слишком испортил этим целостный замысел работы – но решать по-настоящему как обозначенные, так и не названные проблемы коммунистической теории и мне лично, и всем нам ещё предстоит в будущем. Чем, собственно, мы и будем заниматься впредь, и по возможности быстро и качественно, поскольку время нас не ждёт – коммунисты России уже и так спустили десятилетия буквально в никуда, причём многие из них охотно продолжат делать это и дальше.
А в заключение обзора необходимо ещё подвести итог вопросу, который, если кто-то помнит, я ставил в самом начале – как правильно изучать коммунистическую теорию. Тогда был дан ответ: «Сначала – по учебникам!»; но этот ответ относится к текущему моменту, когда все имеющиеся в нашем распоряжении способы знакомства с теорией как минимум имеют массу недостатков, и начинать с советских учебников – просто меньшее зло. А как следовало бы поставить дело в прогрессивном социалистическом обществе?
Я считаю, что изучать теорию рациональнее всего было бы в виде последовательно расширяющихся кругов; если не ошибаюсь, в образовательной среде такую схему принято обозначать устрашающим выражением «изучение по концентрам». Перво-наперво необходимо иметь основополагающую брошюру с описанием самых базовых положений теории для каждого заинтересовавшегося человека; а в школьной программе требовалось бы иметь учебник по марксизму примерно такого же содержания. Второй круг – это достаточно подробный курс по четырём разделам теории, которые мы обозрели выше; при этом, как мы помним, раздел научного коммунизма оказался бы объёмнее, чем три других, вместе взятых. Кроме того, во второй круг стоило бы включить специально написанный краткий справочник по творчеству классиков формата «в этой работе данный товарищ утверждал то-то». Такой курс и прилагающийся к нему справочник предназначался бы для кандидатов/членов партии и для всех желающих углубиться; также, разумеется, требовалось бы иметь аналогичного содержания учебники разной степени подробности для системы профессионального образования (начального, среднего, высшего). Третий круг – это подобранный корпус наиболее важных классических текстов для желающих глубже понять истоки коммунистического учения, ознакомиться с ходом развития коммунистической теории, почувствовать его. Корпус мог бы быть двух или трёх степеней (самые важные работы, затем менее важные, затем третьеочередные). Кроме того, в этом же круге можно было бы создавать тематические подборки из сочинений классиков для желающих глубже понять отношение теории к конкретным общественным сферам, специфику работы руководителей социалистических государств, особенности социалистического строительства. Наконец, четвёртый круг – это собственно обожаемые нами полные собрания сочинений классиков для историков партии и коммунистического учения, а также для самых крайних фанатов.
Основы такой схемы в общем-то ничто не мешает закладывать даже сейчас. Да, что-то из перечисленного (в первую очередь, конечно, написание новых учебников) имело бы смысл делать только после очень основательной работы над строительством обновлённой коммунистической теории. Но к чему-то другому (работе с классическими текстами) можно было бы приступать и теперь – делать конспекты и подборки различной глубины и тематики из тех классических работ, что уже имеются в нашем распоряжении (а не надо забывать, что, за вычетом МЭЛ, у нас имеется далеко не всё) мы могли бы начинать хоть сегодня. Проблема тут заключается только в отсутствии достаточно крупной организации, в которой для этого занятия хватило бы рабочих рук.
Но как бы то ни было, в направлении решения образовательных задач мы в перспективе намереваемся работать тоже. Присоединяйтесь!
