БЮСТ ВОЖДЯ (историческая новелла)

1.

Нюрка Трахина стала Анной да еще и Евлампиевной, буквально, год назад, когда глава Барбарисовской районной администрации Александр Иванович Шнурков, объезжая район якобы с целью контроля за ходом полевых работ, а на самом деле, чтобы своим глазом глянуть на еще не прихваченные лакомые куски в заповедной зоне, в одном из дальних поселений повелел тамошнему волостному старосте, как в стародавние времена именовали глав сельских администраций, накрыть стол в бане.

- Попаримся маленько, отобедаем. Устал я что-то нынче. Может, и заночую у тебя, Крякин, если, конечно, проявишь должное гостеприимство, - сказал с улыбкой Шнурков, отечески похлопывая по загривку обомлевшего от неожиданного счастья главу администрации.

В районе каждому муниципальному прыщику в сельских поселениях было известно, что следует понимать под словом «гостеприимство». Похотливый Шнурков в ряду своих всевозможных достоинств мужское ставил далеко не на последнее место. Иные назовут это слабостью, а мы на сей счет сказали бы иначе. Примерно, как товарищ Сталин, когда ему доложили про амурные подвиги одного боевого генерала, коего предлагалось повысить по должности. Все говорили, что генерал боевой, личную храбрость проявлял не раз, войсками управляет чётко, решительно и со знанием военного дела. Одна, говорили, у него слабость – на баб сильно падкий. Своих, мол, связисток и санитарок всех перепробовал, из соседней дивизии к нему тайком женский пол бегает.

- Что будем делать, товарищ Сталин? – вытянулся в струнку начальник Генштаба, завершив доклад.

Вождь выслушал компромат, набил трубочку, раскурил, попыхтел, выпустил клубок дыма:

- Что делать будем? Что делать…завидовать будем!

Генерала с дивизии поставили на армию и не ошиблись. К чему это сказано? Да, собственно, ни к чему. Шнурков тому генералу по части баб, может, в подметки не годится, не говоря уже о личной храбрости. Так что, мы ему по этому поводу завидовать не собираемся, но и осуждать не будем - рука, извините, не поднимается.

А что до счастья тамошнего волостного Крякина, так это проще пареной репы: ежели кому удавалось при случае удобном в соответствие с законом гостеприимства Шнуркову угодить, большие потом поблажки от районного руководства получали. Крякин угодил. Велел Нюрке Трахиной, что была при нём на побегушках, а числилась специалистом, принести в баню поднос с едой и спиртное, загодя поставленное в ведёрко со льдом.

- Ты это...оденься поприличнее – купальник, фартучек накинь, чепчик, как у Маруськи в привокзальном буфете. Чтобы всё чин-чинарём. Будь поласковее, не кобенься. Поняла?

- Да чего не понять-то, а то впервой.

На другой день Шнурков велел Нюрке собираться и переезжать к нему в район. Работать будет, сказал, у него референтом. Мать на это ничего не сказала. Да и не было матери. Она сразу после школы на Севера, на заработки, подалась. Там Нюрку родила, привезла и сдала мамке своей на руки. Чуть побыла дома и умчалась обратно. Молоко перегорело, по хозяйству за холодную воду не бралась– день-деньской на кровати валялась, а по ночам гулеванила со старыми дружками. Какая с неё польза? Выпросила у матери денег на дорогу да опять уехала. Вскоре сгинула без вести.

Нюрка жила с бабушкой Матрёной, которой было глубоко за шестьдесят.

- Езжай, внученька, езжай. Это твоя целина, - вздохнула бабушка Матрёна и заплакала.

Нюрка поехала налегке, с одним узелком, где самое необходимое для молодой девушки – косметика, прокладки, пачка презервативов. Дня через два вернулась на шикарной иномарке забрать постельное и что-то из посуды. Глава ей муниципальную квартиру однокомнатную дал, как служебную оформили, кое-какую мебель купил. Бабушка узнала про это и ещё пуще заплакала.

- Да что же ты плачешь, ба? - спросила Нюрка, пожав плечами. – Как ты всегда пела – вьётся дорога длинная, здравствуй, земля целинная! Здравствуй, простор широкий, весну и молодость встречай свою. У каждого своя целина. А что же мне тут – загибаться в этой дыре? Тут всё развалилось, скоро всё сгинет. Ты не плачь, ба. Я тебя буду навещать.

Они обнялись на прощание, Нюрка, а теперь уже Анна Евлампиевна, села в шикарный лимузин и умчалась по раздолбанной в хлам дороге поднимать целину, пока молодая и сочная.

2.

Самое печальное, что Нюрка была права - село родное, вкупе с окрестными деревнями и хуторами, что под его крылом числились, загибалось от нужды муниципальной и считалось по всем показателям ориентиром для решивших покончить жизнь самоубийством. То есть крах полный. Дорог нет, газа нет, телевизор ни черта ни берет, а мобильник в ихней яме - там лог крутой, а они как раз на самом дне - ничего не ловит.

Зато природа шикарная – рай земной! Да сама земля такая, что хоть на булку мажь – чернючая, жирнючая, чисто масло сливочное! Оглоблю воткни в ту землю – по весне рассветет, к осени плоды даст.

Сам удивлялся, честное слово! У меня в том селе дача была одно время. Чтобы куры соседские не бегали и для общего вида, с одного бока плетень сделал из сухостоя. Реально сухих палок в посадке насобирал, повтыкал колья, обвязал прутиками – красиво получилось, и любому прохожему понятно, что хозяин при плантации имеется. И чтобы вы думали? По весне зацвел плетень! Мертвый был совсем сушняк, безжизненный, как лыжные палки из бамбука. Но сила в земле благодатной такая там, что полную безнадёгу привела в растительное чувство.

При прежнем режиме здесь, в логу крутом на задворках района, колхоз был имени вождя мирового пролетариата. «Колхоз-миллионер», как шутили в те годы про хозяйства, у которых на счету в банке одни минусы, исчисляемы шестизначными суммами. А что поделаешь? Колхозанам какую-никакую зарплату дать надо хоть пару раз в году, семена закупить, горюче-смазочные, запчасти для тракторов, которые ломались сразу после ремонта, не доехав до ближайших полей, где шла непрерывная битва за урожай. То да сё, да руководству премия в размере трех окладов по итогам года, да председатель себе дом отгрохал в два этажа под диковинной черепицей и сынам, что в городе дурака в институтах валяли, квартиры справил - тут одним миллионном не обойдешься. А по осени в закромах колхозных мыши в голос рыдают, предчувствуя долгую голодую зиму. Так и жили от кредита до кредита, веря в светлое будущее, со страхом вспоминая прошлое и проклиная настоящее.

Кстати, вождю мировому до недавних пор памятник красовался посреди клумбы перед бывшим сельсоветом. Обычный памятник, штампованный, серебрянкой крашеный, как везде: лицо суровое, рука вперед – верной дорогой идете, товарищи! Когда краска закончилась, а в долг беспросветным банкротам давать перестали, стал памятник ветшать. Облупился на солнце, от морозов потрескался, птички сверху грим наложили на плешь гипсовую. Впечатление со стороны такое, будто волосы у памятника выросли. Дошло до того, что даже старики, которые во времена приснопамятные подле вождя клятву давали, что будут бороться за дело партии до посинения, перестали узнавать, кто стоит под сельсоветом в бывшей клумбе в бурьянах обшарпанный весь.

Постамент когда-то был облицован плиткой из мраморно крошки. Черная плиточка, если потереть, ничего смотрится, а в хозяйстве домашнем и что попроще всегда может пригодиться. Кто-то, к примеру, в закутке для свиней приступок мрамором выложил – удобно, красиво. Другой – дорожку к уборной замостил на зависть всем соседям.

Кто первым дармовой стройматериал от памятника отколупал, уже не установишь, но последнюю плиточку унесла Матрёна Ивановна Синеблузова, последний колхозный главбух, а в ранние времена бывшая секретарем здешней комсомольской ячейки.

Не буду врать: скрепя сердце отдирала бабка Матрёна облицовку от постамента и чуть не обливалась слезами, когда везла на салазках добычу домой. Егор Тявкин ей под самым домом встретился. Сосед её, тот самый, который всегда, когда к сортиру по умощенной мрамором тропке вышагивал, громко говорил, что правильной идёт дорогой, потому что нужда приперла.

- Что, Мотя, гляжу и ты отреклась от темного прошлого?

А этого Егора Тявкина – неисправимого бузотера, разбитного по всем статьям, а потому и скорого на язык товарища Матрёна когда-то из комсомольских рядов изгоняла. Причем, два раза. Первый раз исключили – всё путём вроде - протокол, явочный лист, голосовали единогласно. Послали документы в район. Оттуда телефонограмма срочная: вы что, идиоты там все, он же в рядах еще не числиться! Пришлось принять. Чуть ни год Матрёна за Егором бегала, чтобы он заявление написал. А тот упирался – ни в какую!

И такие случаи бывали, не надо думать, что в прошлом все одной гребенкой расчесывались. Это на прием в пионеры детей несмышленых строем вели, никто не спрашивал, хочешь ты быть всегда готовым, или еще подумаешь маленько, а в комсомол следовало собственноручно заяву накарябать. В том и проблема – руки-то правой у него не имелось в наличие! Чем писать? И что писать, когда свет белый не мил?

В минеры Егора записали сразу, как только немца прогнали из этих мест. Собрали пацанов, наспех обучили – и вперед! Несчётно полегло на полях, утыканных неразорвавшейся смертью, маленьких саперов, многие покалечились сильно. Кому ногу оторвало, кому обе по самую ширинку. А Егору еще повезло - стриганул осколок по руке правой и снес кисть чуть повыше запястья. Так и отпахал с культей всю жизнь скотником в колхозе «бандит однорукий», как уже потом стали звать Егора Тявкина селяне, когда первый игровой автомат появился в селе в старом полуразвалившемся клубе, переименованном по этому случаю в казино «Лас – Вегас».

- Егорка, ну пошто ты не хочешь в комсомол к нам идти? – приставала всякий раз к нему Матрёна, работавшая на солидных колхозных должностях – учетчицей была поначалу на втором участке, потом её заведующей МТФ поставили, а потом на бухгалтерских курсах отучилась и в правление перешла.

- Ты сперва скажи, Матрёна, зачем мне твой комсомол? - вопросом на вопрос отвечал Егор. – Он мне что, руку пришьет назад? Какая мне от твоего задрипанного комсомольства, к примеру, польза будет?

Матрёна испуганно вертела головой по сторонам – не подслушивает ли кто крамольные речи – понижала голос, почти шепотом продолжала агитацию:

- Перестань! – шипела она на Егора. – Как ты можешь такое говорить? Комсомол – это…это…ты про Павку Корчагина читал книжку?

- Нет, - честно признался Егор, что было чистой правдой.

А когда ему было книжки читать? Перед войной в школу идти – тут война случилась, не до учёбы. Потом немец припёрся, без малого три года стоял - тем более про закалённую сталь не почитаешь. После войны школу возобновили в селе, но ему к тому времени годов много настукало, куда с первачками за одну парту? Да он уж за ней и не помещался. С горем пополам закончил Егор семь классов вечерней ШРМ - писать почти не умел, потому что левой рукой так и не наловчился буквы выводить, читал плохо, и не любил это дело. Зато ловчей его с конем никто управиться не мог. Хоть сено раскидать скотине, хоть навоз из стойла сгрести на проход – не всякий за ним в работе адовой поспевал. Местный кузнец выковал ему на культю протез по индивидуальной мерке – славный получился ухват. Черенок туда воткнет – что вилы, что лопата – мертво держатся!

- Что молчишь? К примеру, вступлю я в твой комсомол, так ты же меня на собрание сразу потянешь, правильно? А мне хочется не на собрание, а до девок сходить? Как быть?

- Дурак! – махнула на него рукой Матрёна, покрывшись алым румянцем. – У тебя одно на уме!

- Ага, будто ты у нас дева непорочная. Ладно, приходи вечером, потолкуем.

Это по сей день для сельских старожилов остается загадкой – на чем столковались Матрёна и Егор, но она-таки вступила его в ряды ВЛКСМ. Сама заявление написала, он внизу в углу левом закорючку поставил – приняли. Вручая новобранцу комсомольский значок, Матрёна отводила взгляд, а Егор, довольный весь, с улыбкой до ушей шептал своему вожаку:

- Мотя, придешь сёня? Дюже мне понравилось, как ты в прошлый раз агитировала?

Потом началась целинная эпопея. Только-только пережили засуху великую и голод жуткий, что случился в 47-м, вроде на ноги становиться начали – и на тебе, новая беда! Эту бы землю из руин поднимать, сюда бы, в черноземы благословенные, вкладывать все силы и средства – так нет же, оболванили и погнали крестьянскую молодежь степь чужую перепахивать.

Матрёна в первых рядах записалась в добровольцы-целинники. Как-то вечером прибежала на МТФ, нашла Егора, не обращая внимания на то, что увидеть могут, кинулась на шею тайному возлюбленному:

- Егорка, поедешь со мной на целину?

- Ты что! Куда я поеду с этой культей? Тут дом, хозяйство, опять же маманя больная у меня – как ехать?

- Вся страна поднялась, вся молодежь в едином порыве откликнулась на призыв партии, а ты…

Матрёна убежала в слезах. На другой день на комсомольском собрании все местные корчагнинцы записались в добровольцы, а Егор категорически воспротивился. Ну, что поделаешь - не читал он про сталь ту, чёртову, которая закалялась от братоубийства в Гражданской войне и дурного энтузиазма чуть позже, в период индустриализации, когда предварительно разрушенную этими людьми страну поднимали из руин голыми руками и ставили на попа на костях миллионов.

За контрреволюционные речи – «на хрена мне ваша целина грёбаная, заради чего я должен бросать мать и село родное» - Егора исключили из комсомола. Матрёна уехала по путевке в Кустанай. С ней умчались, кто куда, другие энтузиасты, оглушенные барабанным боем и чумными лозунгами. А жаль - крепкие были ребята, работящие, не боящиеся ни грязи, ни жары, ни стужи. Эх, кабы не целина! Голову даю на отсечение – ни про какую «перестройку» мы бы слыхом потом не слыхивали.

На целине Матрёна вышла замуж, но первого дитёнка, дочку, родила, еще в девках будучи. Аккурат месяцев семь спустя, как приехала на место. Дома все ворота дегтем бы перемазали за такое святотатство, ославили бы на всю округу и со свету сжили уличные кумушки. А на целине, где народу полно, а каждый сам по себе, на это внимание вообще не обратили. Родила Матрёна, побыла две недели в послеродовом отпуске, детеныша в ясли сдала, сама – на ток отправилась, где фиксировала в клетчатой тетрадке машинные ходки и общую выработку дня.

Здесь, на току, её и приметил инструктор райкомовский Корнелий Аристархович Двуеполов.

4.

Родился Корнелий Аристархович в тот момент, когда пьяные матросы на «Авроре» чисто для прикола саданули холостым по Зимнему. Это потом, спустя много лет, он стал ровесником революции, а поначалу, когда даже большевики называли октябрьскую заваруху в Питере переворотом, никто и не помышлял привязывать свой день рождения к пьяной выходке распоясавшейся черни. Первые пять лет жизни Корнелия Аристарховича протекали в сплошном блаженстве. Папа его владел на паях небольшой пекарней, предприятие процветало, в доме царили достаток и покой. И уверенность в завтрашнем дне, потому что на всякий случай в загашнике было припасено некоторое количество благородных металлов. Будущее единственного наследника всех состояний не вызывало у родителей сомнений.

Но человек предполагает, а судьба, как известно, располагает, невзирая на родословную, счет в банке, и тому подобные штучки. Кто же мог тогда подумать, что вскоре осиротеет юный Корнелий Аристархович на некоторое время, что суровая действительность заставит его самостоятельно искать и находить единственное решение в кроссворде событий, что безоблачным останется только прошлое, а будущее покроется плотным туманом подстерегающей на каждом шагу неизвестности. Но это будет чуть позже, а пока все идет своим чередом.

На седьмом году жизни Корнелия Аристарховича укусила собака. Даже и не собака, а какая-то приблудная шавка – глянуть не на что. И не укусила вовсе – лизнуть хотела мальчонку, который сидел на лавочке и уплетал за обе щеки домашнюю колбасу. Просто животное, не жравшее которые сутки, одурело от запаха, от одного вида продукта, а больше оттого, что неделю уже грызло какие-то несъедобные ошметки, ибо ассортимент окрестных помоек был крайне скуден. Собачка подползла к скамейке, повиляла хвостом, встала на задние лапы, собрав последние силы, и сделала то, что всегда делают собаки, когда хотят продемонстрировать человеку признательность, покорность и полную зависимость от него: тявкнула жалобно, и попыталась лизнуть розовую пацанячью коленку.

Корнелий Аристархович заорал благим матом. То ли с перепугу, то ли от жадности, но кричал так, что можно было подумать, будто его самого уже доедают. Собака поджала хвост, скукожилась вся, оцепенело глядела на маленького человека, извергающего из набитой пищей пасти странные и страшные звуки.

Папа Корнелия Аристарховича, к несчастью, находился дома. Он выскочил во двор, мгновенно оценил обстановку, схватил парализованную собачку за лапы и со всей силы трахнул об угол песочницы. Когда начали трещать черепные кости, собака очнулась от оцепенения, но было поздно. «А может, так оно и лучше», - подумала псинка и издохла.

Этот случай произвел сильное впечатление на юного Корнелия Аристарховича. Во-первых, он убедился, что в окружающей действительности есть слабые, а есть сильные существа, и что лучше быть сильным. Во-вторых, понял: сила человека не в ногах или руках, а в голосе, и чем громче, чем увереннее твой голос, тем больший эффект это производит. И, в-третьих, что, может быть, самое главное, Корнелий Аристархович сделал из всего этого для себя магистральный вывод на всю жизнь: прав остается тот, кто остается, а не тот, кто с проломленным черепком уходит в небытие.

Через положенное время часы истории отбили где-то тридцать два-три роковых удара. Качнулся в последний раз и замер маятник жизни, настало затишье мысли духа и воли человеческой. В одну из таких тихих и теплых ночей пришли за папой Корнелия Аристарховича. Тот уж давно сдал свою пекарню государству рабочих и крестьян, давно заделался простым советским служащим в заготконторе по рыбам ценных пород, но, видимо темное нэпмановское прошлое папаши бдительным товарищам в компетентных органах покоя не давало.

Двое в штатских костюмах, ладно сидевших на пришедших с учетом портупеи и кобуры под пиджаком, зашли в квартиру и попросили не шуметь. Обыск в двух из десяти, оставшихся после уплотнения, комнатах ничего не дал. На всякий случай приподняли паркет – тоже пусто. Больше всех это разочаровало почему-то маму Корнелия Аристарховича:
- Сволочь проклятая! – кричала она на невозмутимого папу. – Шоб ты сдох, шлимазл! Нищими нас оставляешь, побираться по миру пойдем!
- Заткнись, падла! – ласково сказал папа бьющейся в истерике маме. - Я скоро вернусь. А ты - береги себя. Впрочем, черт с тобой. Сынок, иди сюда…
Папа подозвал к себе единственного наследника, который был больше удивлен, чем напуган происходящим.
– Иди ко мне, мой мальчик, - погладил сына по кучерявой головке обреченный отец. - Ты же слушаешься своего папу? Вот и умница, и молодец. Ты слушайся, и слушай, что я тебе скажу: я скоро вернусь. Будь хорошим, береги себя. А больше себя, сын мой, береги вот это, - папа с благоговением указал на бронзовый бюст божка с грузинскими чертами. – Это самое дорогое, что у нас осталось. Очень дорогое, дороже и быть не может. Да хранят вас боги наши, я скоро приду…

Однако, пришел папа не скоро – только в пятьдесят третьем или чуть позже, когда вышел вдруг указ о помиловании всех уголовников и рецидивистов. Папа Корнелия Аристарховича, вообще-то, был аферистом, но выпустили тогда всех – казнокрадов, бандитов, убийц , воров, а заодно и аферистов всех калибров и мастей. Политических начали освобождать чуть позже, не о них сейчас разговор.

Однажды в кабинет Корнелия Аристарховича, а он в это время занимал хоть и маленький, но отдельный, с медной табличкой на двери кабинет, вошел незнакомый мужчина с усталым лицом.
- Вы по какому вопросу, товарищ? – спросил Корнелий Аристархович , не поднимая головы от бумаг. Он узнал вошедшего, но надеялся, что тот не узнает его.
- Я тебя долго искал, - сказал вошедший, - но я нашел тебя, сын мой, только мне сдается, ты не рад встрече?
Еще бы радоваться! Корнелий Аристархович все сделал, чтобы вычеркнуть из паспорта графу «происхождение», а тут - родственник ближайший объявился. Как снег на голову, и в тот самый момент, когда ему было по зарез необходимо кристально чистое прошлое, без сучков и задоринок по всем статьям. Вот-вот должно решиться очередное назначение с продвижением на следующую ступень, запятнанный папа тут весьма некстати.
Корнелий Аристархович упорно не глядел на посетителя, но понимал: отмолчаться не удастся.
- Я слушаю вас, товарищ, – тихо сказал Корнелий Аристархович и удивился своему голосу: он дрожал.
- Я бы с большим удовольствием тебя удавил, сынок, но не могу, - экс-папа мельком глянул на дверь. – Ладно, слушай внимательно, товарищ Двуеполов. Кстати, ты получше фамилию не мог подобрать? Права была мать твоя: родовая травма когда-нибудь скажется. Вот и результат: идиот в натуральную величину.
- Вы забываетесь! – взвизгнул Корнелий Аристархович.
- Цыть, гнида! – тихонько сказал посетитель. – Я тебе обратно говорю: слушай сюда внимательно. То, что ты мамашу свою в тюрьму заправил, это я тебе прощаю. Черт с ней – одной дурой на свете меньше стало. То, что ты меня, гад, предал, отца своего, это я тебе тоже прощаю. Но с одним условием: верни бюстик вождя и мы в расчете. Ты все понял, сынок?

Корнелий Аристархович молчал. Не потому, что ему нечего было сказать – воспоминания, тщательно зарытые в организме на предельную глубину, вдруг отрыгнулись и мешали ему сосредоточиться.

Мама тогда долго кричала визгливым истошным криком: «Сволочь! Мерзавец! Ни копейки не оставил, на панель мне идти, да?!». Корнелий Аристархович не утешал мать: он как-то враз повзрослел и уже по серьезному, по взрослому тщательно обдумывал будущую жизнь. Перво-наперво утвердился в мысли: среди разных вещей на ярмарке бытия жизнь человеческая идет по полушке за штуку, а то и того не дадут. Но лучше быть продавцом, чем товаром. А там, глядишь, и в покупатели можно прорваться, имея определенный капитал.

На следующий день Корнелий Аристархович принес в редакцию местной газеты письмо, два тетрадных листочка, исписанных еще неуверенным юношеским почерком. Литературный сотрудник газеты Сеня Аистов пробежал глазами по первым строчкам, почему-то ойкнул и глянул на Корнелия Аристарховича, как на нечто диковинное.
- Ты что написал, мальчик? – спросил Сеня и протянул обратно листочки. - Ты это забери, слушай, и уходи отсюда, понял? Иди, мальчик, а то я тебе морду набью.

С этого момента Сеня мог все бросить, отправляться в сортир и повеситься на брючном ремне, что, собственно, он сделает чуть позже на этапе в лагерь, распустив на ленты домотканую рубаху. Но откуда было знать тогда романтику Сене с его верой в идеалы, что этот мальчик – не простой мальчик, а основатель нового массового движения отречения от ближайших родственников, которые долго и умело скрывались под личинами порядочных людей, но советская власть уверенной рукой сорвала маску приспособленцев с замаскировавшихся предателей. И письмо, которое принес в газету Корнелий Аристархович, было вовсе не письмо, а заявление для печати:

«Я отрекаюсь от своего отца, врага народа, изменника делу революции, свернувшего с истинного пути, по которому нас ведет великий и мудрый учитель и вождь, дорогой товарищ Иосиф Виссарионович Сталин».

Корнелий Аристархович на всякий случай шагнул к двери, но не испугался:
- Почему же вы не хотите это напечатать? – спросил он раскрасневшегося от волнения Сеню. – Если там ошибки, я исправлю, перепишу…
- Пиши! – закричал Сеня. – Здесь пиши, своей рукой!

Он усадил юного корреспондента за стол, дал ему бумагу и карандаш:

- Пиши, иуда: «Я продал своего отца, поднял руку на самое святое, а посему прошу в моей смерти никого не винить».
Так и случилось: в смерти Семена Аистова винить абсолютно некого – счеты с жизнью он свел самостоятельно в камере на пересылке, предварительно распустив на полоски холщовую рубаху, из которых сделал прочный жгут.

5.

Папа Корнелия Аристарховича решил, что пауза, в ходе которой хозяин кабинета погрузился в глубокие воспоминания, затянулась.

- Ну, что, гнида? Будем говорить, или будем в молчанку играть? – спросил папа сына, произнеся стандартные для такого случая фразы, слышанные им от следователей неоднократно. – Идём сейчас в закрома, ты отдаешь мне бюст вождя, после чего я вычеркну тебя из памяти и заодно из своей жизни. Ты понял?

- Да-да, конечно! – сказал Корнелий Аристархович вполне спокойно. Он уже приняло решение: - Посидите тут, я быстро. Мне надо отдать распоряжения и мы сразу пойдём.

Корнелий Аристархович чуть резвее, чем надо бы, вышел из кабинета и уже в коридоре прямо побежал. На входе в райком сидела охрана. С незапамятных времён за коммунистами при должностях следили специально обученные чекисты. Они всегда в штатском, но это ничего не значило. Придут, наручники прицепят и уведут.

-Товарищ! – горячо зашептал Корнелий Аристархович чуть не в ухо охранника. – В моём кабинете сидит беглый каторжник, бывший враг народа, хотя бывших врагов не бывает. Он, наверное, сбежал из мест заключения. Говорит, что мой отец, хотя это наглая ложь. Вот мои документы, вот паспорт и справки.

Бывший сын беглого каторжника, который никуда не убегал, а освободился под чистую холодным летом 53-го года, сразу после смерти тирана, достал из внутреннего кармана бумаги и показал охраннику. Корнелий Аристархович всегда носил с собой документы. Да мало ли! В любую минуту за каждым могут прийти люди в штатском, а тут всё с собой.

Охранник встал, достал пистолет:

- Пошлите! Будем брать врага!

Когда охранник вошёл в кабинет и наставил на него пистолет, папа сразу понял, что сынок сдал его с потрохами.

- Сдал, гнида? Ладно, сочтёмся потом за всё.

- Руки за голову! – скомандовал охранник, хотя папа уже давно их там держал - привычка!

В районном отделении милиции выяснили, что этот гражданин не беглый, но всё равно нарушитель. Ему после лагерей было предписано жить в Архангельской области без выезда, а он выехал без разрешения надзорных органов. Это приравнивалось к побегу, а потому светило формально беглецу минимум десять лет. А заодно все охранники получат благодарности по службе за бдительность.

Вечером того же дня Корнелий Аристархович разговаривал с женой Матрёной, хотя женой она ему формально не была. Он прошлым летом в страду приметил спелую девку на току в целинном совхозе, куда приезжал с проверкой. Приглянулась. Сразу выяснил, что с дитём она. Но это даже хорошо, меньше будет хвостом крутить. Предложил Матрёне переехать в район, обещал хорошую работу, чтобы в тепле и чистоте. И ребенку, сказал, там будет лучше. Матрёна согласилась, но пришлось переспать с инструктором. А что делать? Если ребёнку будет лучше, то деваться некуда, она всё-таки мать.

- Мотя, нам надо отсюда уезжать, - Корнелий Аристархович нарисовал на листочке, что лежал перед ним на столе, цифру «один». - Меня переводят в другую область, на повышение иду.

- Так это же хорошо! – воскликнула Матрёна. – А куда поедем?

- Ты, Мотя, пока поедешь домой, к матери. Как только я обустроюсь на новом месте, сразу тебя заберу. Сама понимаешь, куда там с ребёнком? Дадут на первых порах койку в общежитии, то и всё. Поэтому ты едешь домой, а уже потом мы опять будем жить вместе, когда всё образуется.

- Когда выезжаем?

- Да чего тянуть? Завтра я тебя отправлю на Москву, там пересядешь на другой поезд, что едет к вам. Потом на автобусе, уже должны и у вас ходить, а нет, так на попутке. Мир не без добрых людей. Доберешься потихоньку. Денег на дорогу дам, там и на первое время хватит. Только не трать на безделушки, экономь. И вот ещё что, это главное.

Корнелий Аристархович достал из шкафа небольшой ящичек:

- Заберёшь это с собой. Дома спрячь подальше, никому не показывай. А то закопай где-нибудь в укромном месте. Скоро я приеду за ним…и за вами, конечно. Хорошо?

- Тяжёлый какой ящик! – сказала Матрёна, попробовав на вес секретный подарок.

- Да не очень, но килограмма два, пожалуй, будет.

- А что там? – спросила Матрёна.

Корнелий Аристархович посмотрел по сторонам, дабы убедиться, что посторонних нет, кивком подозвал Матрёну ближе подвинуться, зашептал:

- Это золото партии! Только никому! Мне доверили его сохранить. Я тебе доверяю. Как комсомолке, преданной делу Ленина. Но никому, понятно!? Это тебе партийное поручение.

На другой день Корнелий Аристархович посадил Матрёну с дочкой в общий вагон пассажирского поезда, что стоял на этой станции всего две минуты. Простились наспех на перроне, чемодан с секретным ящиком и ребёнка Матрёна потащила в вагон сама.

6.

Деревенские кумушки возвращение Матрёны с приплодом восприняли критически. Возле колодца кости ей перемывали и так, и эдак.

- В подоле принесла. А туда же – комсомолка, активистка…

- И даже не опустит до земли глаза бесстыжие, идёт гордо, лыбится кругом…

- Да будет вам, бабы! Замужем она была, справку я видела. Расписались там с райкомовским. От него дитё.

- А где же он, муж тот? Объелся груш? Чего это он жену от себя отпустил?

- Да мало ли, как жизнь поворачивается. Ему, рассказывала Мотя, повышение дали, он поехал на новое место, на Дальний Восток. Обустроится там, потом её с девочкой заберёт.

Не забрал Корнелий Аристархович Матрёну ни через месяц, ни через год. Она писала в райком, просила сообщить адрес, куда выбыл её муж, тов. Двуеполов К.А. Пришёл ответ: «Данными о месте нахождения тов. Двуеполова не располагаем. По нашим сведениям, тов. Двуеполов К.А. на момент отбытия на новое место жительства являлся холостым». Подпись, число, печать общего отдела РК КПСС.

Это правда. Брак их был фиктивным. Матрёна не хотела ехать без росписи, как девка гулящая. Корнелий Аристархович предложил расписаться тут же, в совхозе. Тогда такое практиковалось.

Церквей не было, ЗАГСы далеко, в районе, а терпения у молодых уже нет. Администрация выдавала справку, что такой-то и такая-то заключили брак по взаимному согласию, в чем и расписывалось ответственное лицо. И печать ставили на бумаге – «уплочено». Это для партийных и комсомольских взносов, их собирали строго и со всех. Такая печать у секретарей была в самой глуши. Корнелий сам написал справку, сам поставил печать, а за ответственное лицо расписался шофёр, что привёз его из района в совхоз.

Матрёна говорила, что надо в ЗАГС пойти, оформить отношения. Но Корнелий Аристархович всякий раз отнекивался. Некогда, мол, успеется, да и зачем? Документ, мол, есть, всё у них законно. Тем более, что живут отдельно, никто в райкоме о том не знает. А то, что он к ней в гости ходит иногда, так это не запрещено. По работе, проверить, как устроились молодые специалисты. Служба такая!

- А чего же фамилия у неё своя, девичья?

- Так молодые решили. Сама подумай. Надежда Константиновна, например, была Крупская, а муж её, Владимир Ильич, был Ульяновым, да ещё и Лениным. И что ты думаешь? Крупской надо было свою фамилию менять, чтобы и она Лениной была?

Аргумент сильный, кумушки утихли. А потом и вовсе эта тема сошла на нет. Не едет муж год, другой, уж третий кончался, когда Матрёна сообщила, что развелась. Нашёл, мол, кобель старый, другую, пока обустраивался на самом дальнем востоке. И чёрт с ним, сказала Матрёна, но справку про фальшивое замужество всё-таки не порвала. Положила в сундук на самое дно, где другие бумаги были запрятаны. Похоронка на отца, его письма с фронта, её метрика, как называли тогда свидетельство о рождении. Тоже на бумаге, в сельсовете дали, и тоже с печатью, на которой ни черта уже не разберёшь, стёрлась совсем.

А вот гены пальцем не сотрёшь. С какой стороны не глянешь на Катьку, дочку Матрёнину, так сразу видать, кто отец. Матери в сынах отражаются, а дочки больше отцовы черты на себя берут. И потому документ тут не спасёт, если с любого бока Катька Синеблузова на Егора Тявкина схожа. И чем дальше, тем сильнее черты отцовы проявлялись в лице.

Говоруши сельские этот факт не могли мимо пропустить, судачили на все лады, едва завидев на горизонте Егора Тявкина:

- Ишь, идёт, минёр чёртов, прости Господи! Разминировал Мотю, и хоть бы что.

- Она звала его, не схотел с ней на целину ехать.

- А чего ехать, с гулящей? Коли тут бесшабашная, там и подавно хвостом крутить стала бы.

- Да бросьте вы, бабы! По любви у них, по согласию. А что до свадьбы сговорились, так не те времена нынче, чтобы дедовы порядки блюсти.

И тут же к Егору с улыбкой:

- Ты, Егор Спиридоныч, опять к Матрёне с кульком в гости идёшь? Молодец! Катьке своей подарок хоть взял?

- Трещотки! – махнул на них рукой дважды исключенный из комсомола Егор Тявкин. - А то у вас забыл спросить, чего мне брать и кому нести.

Егор дочку Матрёнину полюбил сразу, как увидал, и прикипел к ней всей душой. Кровь родная напрямую по сердцу бьёт, тут не промажешь никак. И девочка его сразу признала за родного. Дитё не обманешь, ребёнок душой жизнь понимает.

Он ей коника из деревяшек сделал, на котором качаться можно, кукол разных настрогал и в тряпки цветастые завернул - вот было радости малышке. Во дворе качели соорудил на вишне старой и песочницу поодаль. Самую настоящую – бортики, «грибок», и песка с реки натаскал на горбу.

Кумушки уличные ахали и слёзы умиления вытирали:

- Гляди, как старается! Иной родной ребёнку ничего не сделает, а тут - прямо обсыпает подарками.

- Так не чужая же…

- И то правда. Молодец, настоящий отец.

(продолжение следует)