СЕМИДЕСЯТАЯ ОСЕНЬ (часть 2.)

РУССКИЙ ТАНЕЦ

Владимир Иванович Белых – создатель и бессменный руководитель прославленного танцевального ансамбля «Былина», хореограф, да и сам танцор замечательный - взялся написать книжку, где была бы отражена история становления и развития народного танца на Белгородчине. Дело, скажу я вам, благое и весьма актуальное.

На всех заборах нынче висят плакаты, где в крикливой, а иногда просто вызывающей форме самую маленькую детвору и кто постарше зазывают в студии современного танца. Ничего не имею против того, чтобы молодежь занималась этим делом. Во всяком случае, всё лучше, нежели бы неприкаянные пацаны и девчонки без присмотра таскались по подвалам и наливалась пивом от безделья.

Меня здесь решительно только одно не устраивает - слово «современный». Стало быть, всё прочее в танцевальном творчестве – не современное, то бишь устарелое, отсталое, иначе говоря, пропахший нафталином «отстой», как бы сказали тинэйджеры? Не могу принять такую трактовку, ибо не могу согласиться с тем, что двадцать лет подряд, с младых ногтей и до того момента, когда уже возраст не позволял держать на сцене былую марку, я занимался чем-то отстойным и потому не достойным уважения.

Мне думается, книга, которую делает Володя Белых, кроме того, что в ней будут страницы истории народного танцевального творчества, сможет расставить акценты и дать ответы на вопросы, которое ставит само нынешнее время. А вопрос не простые: если мы русский народ, то откуда же взялось поколение «Пепси»? Если мы русские, почему говорим не совсем по-русски, и поем всё больше на каком-то тарабарском, «чумашедшем» языке, и танцуем так, что негры в Африке в полной растерянности?

Книга эта, насколько я понимаю, будет складывать из воспоминаний участников танцевальных коллективов, всех тех, кто был причастен к народному танцу. С таким предложением Владимир Иванович однажды обратился и ко мне, попросив поделиться воспоминаниями о моём хореографическом прошлом.

За дело я взялся с большим энтузиазмом, ибо есть, что вспомнить и рассказать, но потом работа застопорилась. Сяду, бывало, возьмусь записывать, порывшись в памяти, а мысли растекаются по бумаге в разные стороны. То одно воспоминание накатит, то другое, и все мне кажется важным, значимым. И получаются уже мемуары, а это совсем другой жанр.

Наслушавшись от друга моего, Володи Белых, справедливых упреков за то, что обещал, а всё никак не выполню обещанного, однажды я всё-таки сосредоточился, дал укорот всем вольным мыслям о прошлом, и попытался вспомнить именно то, что относится только к заявленной теме. А началось всё в далеком 1960-м году…

Нам в нашем детстве крупно повезло. У нас не было компьютеров, не было телевизоров, в кино только по воскресеньям, да и то не каждый раз. Но зато времени свободного для книг и размышлений о прочитанном, для спорта и занятий в разных кружках у нас было столько, сколько душа того требует. В этом же весь секрет, друзья мои!

Если душа трудится непрерывно, она сама требует все больше и больше нагрузок. Больше узнаешь - еще больше хочется узнать, чем-то занялся в кружке – хоть в танцевальном, хоть в авиамодельном – хочется быстрее постичь азы, вырваться вперед, добиться каких-то результатов. Умный человек правильно сказал: леность души - прямой путь к деградации личности. Вот почему лично у меня большие тревоги по поводу того, что получится из этих, которые поколение «Пепси».

Эти чертовы стрелялки, бродилки, гонки - ничего больше не признают, ужас какой-то! От компьютеров иных пацанов не оттащишь, а если и удается с криком оторвать от монитора, за которым сиднем сидел скрюченный все два, а то и три часа к ряду, так он тут же бегом к телевизору – «Хочу мультики! Хочу «Камеди», включите мне «Нашу Рашу»! - и опять уставился в экран, и сидит, а ты ему только чаёк с булочками подносишь. Ну, хоть бы поел что-нибудь – так не ест, изверг малолетний, аппетита у него нет. Правильно, откуда ему взяться, тому аппетиту, когда он еще маленький, а будто старичок какой-то. Вялые все, заторможенные, совершенно не активные.

Выгляньте во двор, посмотрите: играют там пацаны в футбол, девчонки через скакалку прыгают? А давно ли вы видели на асфальте нарисованные «классики»? Нехорошее слово, хоть на асфальте, хоть где - это они могут, запросто напишут, а про «классики» даже не слышали. Я уже не говорю про футбол до упаду и хоккей до того, что шапку выжимать можно, молчу про «потерянное звено», прятки (или жмурки, как у нас их называли), и даже не упоминаю про «выбивного», «штандера», «чижика» и невероятное множество иных дворовых забав, где каждому нужны были ловкость, сила, жизненная энергия и настойчивость.

Вот потому и говорю: очень нам повезло в нашем детстве. Ни компьютеров, ни телека, ни этих мобилок дурацких вместе с их уродскими СМС-ками, которые заменяют живое общение. Зато у нас было вдоволь всего остального – энергии до края, друзей целый двор, да еще куча игр всевозможных. «Мне скучно, у меня депрессия» - только и слышу сейчас от молодежи. Какая депрессия, как может быть скучно, если лето на дворе? Или зима, а хоть весна или осень – столько дел всяких, столько всего интересного вокруг, что суток не хватает, чтобы поспеть кругом и все самому попробовать, пока домой не загнали.

Кого за это благодарить? Советскую власть, которая устроила нам «счастливое детство», пока отцы сидели на зонах или пили без просыпа, а матери вкалывали с утра до ночи поломойками в рабочей столовой? Или самого товарища Сталина, объявившего кибернетику буржуазной наукой, за что потом нещадно гнобил всех, кто придерживался иного мнения? Ну да ладно, не будем углубляться, а то мы в такие дебри заберемся, что не выберешься потом. Скажем просто: так уж, к счастью, вышло, что мы родились и выросли в другой стране и в другую эпоху. Повезло, в общем.

В 1959 году в Белгороде построили и открыли Дом пионеров. В этом здании сейчас духовная семинария располагается. Помнится, было много сердитого ворчания в узких интеллигентских кругах, когда бывший Дом пионеров, где потом, когда построили на улице Садовой новый, по всем статьям еще лучший Дворец детского творчества, обитала Станция юных техников, передавали Белгородской и Старооскольской епархии под семинарию.

А если разобраться, то шум не по делу, как оно иногда бывает - абы пошуметь, да и только. Раньше здесь был Дом для детей, и теперь для них, раньше в этих стенах духовностью занимались, и сегодня тем же занимаются. Что изменилось? По мне так ровным счетом ничего, всё по профилю, а прочее – лишь пустые разговоры.

Дом пионеров открылся в 59-м, мы туда пришли осенью 60-го. Впечатление, скажу я вам, произвел на меня Дом пионеров сильное. Мы жили тогда в коммуналке, забитой народом под завязку, без воды, без газа и с удобствами на улице метров за сто. Обстановка бытовая, мягко говоря, была максимально упрощенной, приближенной к естественным пещерным условиям. А тут – кафель блестящий, паркет, ковры, гардины атласные, цветы в кадушках, а в одной комнате даже все стены зеркальные. Красота такая, что как-то не сразу поверилось, что нас сюда пустили не по ошибке, а потому скоро выгонят, дабы не пачкали пол и не портили общий вид.

В Дом пионеров нас привела за ручку наша первая учительница, Галина Васильевна, Царствие ей Небесное. Трудно сказать, почему нашему классу выпал именно танцевальный кружок. Кого-то завели в гимнастику, другие попали, где модели всякие мастерили, кто-то пошел в духовой, кто-то в театральный, а нам достался танцевальный. Причем, балет, как потом выяснилось!

Привели, построили в коридоре на третьем этаже, стали по одному заводить в ту комнату, где зеркала по стенам. За столом сидели дядечка и тётечка. Дядечка карандашиком по столу постучал и попросил меня повторить. Я повторил, вроде получилось. А тётечка посмотрела на ноги, велела присесть, встать, вытянуть носочек, поставить пятки вместе, а носки развести в стороны. Сделал всё, как просила, а она, смотрю, сморщилась. Видимо, не понравилось тётечке, что спина у меня крюком и ноги сильно косолапые. Меня потом за плохую выворотность – так это у балетных называется – чуть из кружка не выгнали.

Хоть плачь – никак не мог ноги непослушные правильно поставить. Если просто бежать или по деревьям лазать – тут на ноги свои никогда не жаловался, а чтобы красиво встать, да носочек тянуть, да еще спинку держать, и головку и руки – первое время не получалось. И как под музыку двигаться не сразу уловил.

Чувство ритма было, это врожденное, но тело еще не слушалось, а потому и не попадал частенько в такт. За что и получал, бывало, прямо по заднице от Василия Фёдоровича Чернова – руководителя кружка, балетмейстера, у которого мы постигали азы древнейшего из искусств. Позже узнал, что Василий Фёдорович когда-то танцевал в Большом, но порвал связки, на том его карьера танцовщика закончилась. Еще говорили, что он будто бы не совсем традиционно ориентирован, но это, может быть, просто сплетни. Во всяком случае, ничего, кроме благодарности ему за то, что научил-таки он меня и всех нас музыку слушать и телом владеть.

Сложная, кстати, штука. Попробуйте подпрыгнуть и сделать воздухе хотя бы один оборот вокруг оси. Называется «тур» - простой, одинарный. Два раза в воздухе крутануться - двойной «тур» - это еще сложнее, даже пробовать не советую, ибо разобьетесь точно. А вот чтобы двойной тур сделать и приземлиться сразу на шпагат – это может только тот, кто очень хорошо владеет всем, что бог даровал.

Василий Фёдорович руководил кружком, где были только мальчишки, а с девчонками занималась Клавдия Ивановна Бардина. Какая женщина! Красоты - неописуемой! Клавдия Ивановна сильно отличалась от всех тех тёток и баб, которые лузгали у нас во дворе семечки на крыльце, орали на своих мужиков, а потом пили с ними водку и горланили песни под гармошку. Года два, наверное, мы занимались у Василия Фёдоровича, а потом он куда-то ушел. Пришел на его место Виктор Александрович - не помню фамилию, помню только, что меж собой мы его звали «Синенький». За костюм ярко синего цвета, в котором он постоянно приходил на репетиции. А потом нас к себе забрала Клавдия Ивановна.

У неё занимались балетом замечательные девчонки – Люся Ковалёва , Люда Мисевич, Лиля Пелипенко и другие, только их имена память не сохранила. Все как на подбор - крепкие, ладные, хорошо подготовленные. Да и мы пришли не с улицы, тоже могли кое-чего показать. Это период танцевальной жизни вспоминаю с удовольствием и некоторым восторгом. На репетиции бежал, как на праздник. Мне нравилось танцевать, даже очень нравилось не просто прыгать и бегать по сцене, а делать это так, чтобы было красиво.

Шопениана, отрывки из «Лебединого озера», танец с саблями на музыку Хачатуряна, еще много чего и даже большой кусок из «Петрушки» Стравинского – всё это прошло через мои ноги, руки, голову, а главное – через душу, где капля за каплей собирались понимание, ощущение, восприятие истинной красоты и настоящей гармонии. Низкий вам за это поклон – Василий Фёдорович, Клавдия Ивановна, Виктор Александрович, Татьяна Павловна. Кого-то уж нет на этом свете, пусть земля им будет пухом. А кто живой и во здравии – тому от всего сердца желаю лет долгих и спокойных.

На одном из домпионеровских концертов - мне помнится, это случилось осенью 1965 года - ко мне подошел Юрий Иосифович Меняйлов и предложил заниматься у него в кружке народного танца. Да не просто в кружке, а в «Железке», как мы называли знаменитый тогда ДК Железнодорожников, что стоял на площади Революции, на углу Попова и Ленина, в том месте, где сейчас размещается областное статуправление.

Не скрою, возгордился невероятно. Попасть к Минычу – так звали Юрия Иосифовича друзья – это значило, что ты что-то можешь в танце и тебя приметили серьезные люди. Юрий Меняйлов уже тогда был, пожалуй, наиболее заметной, весьма авторитетной фигурой в ряду хореографов, которые руководили танцевальными коллективами. Были, конечно, и другие люди, оставившие свой след в народном танцевальном творчестве – Махлин, Глуцкий, но, по моему глубокому убеждению, всё, что сегодня на Белгородчине так или иначе связано с народным танцем, вышло из Меняйлова, как вышла из гоголевской «Шинели» вся русская литература.

Возможно, я несколько преувеличиваю, заслуги Юрия Иосифовича, ибо отношусь к этому человеку с глубочайшим почтением и храню его образ в памяти не только, как учителя танцев. Он был на моей свадьбе отцом посаженым, был до самой смерти своей невероятно ранней мне старшим товарищем и другом. В любое время дня и ночи я мог прийти к Юрию Иосифовичу и сказать о своих проблемах, он бросал всё и выручал меня из беды. Мог и он в неурочный час прийти ко мне, чтобы заручиться поддержкой и помощью.

Конечно, здесь личное накладывает отпечаток, а потому я не могу быть объективным, оценивая вклад Юрия Иосифовича Меняйлова в становление и развитие народного танца на Белгородчине. Но кто будет спорить с тем, что это был замечательный, уникальный, просто выдающийся хореограф? Он именно что писал танец, как пишут художники картины. Какие Меняйлов хороводы ставил – это же сказка, ничего подобного сейчас на самодеятельной сцене нет!А какие хлопушки придумывал – сейчас и сравнить просто не с чем. Вот я вам одну историю расскажу, вы поймете, о чем речь.

В 1980 году наш народный коллектив - мы тогда объединились с хором Витаминного комбината, которым руководила Наталья Игоревна Чендева – поехал в Польшу, чтобы принять участие в фольклорном фестивале в Кракове. Юрий Иосифович специально для этой поездки поставил на четыре пары танец краковяк. Представляете, дерзость? В Тулу со своим самоваром не ездят, да и в Краков везти краковяк – как мне кажется, еще большая наглость.

Танец мы сделали за два дня. Отрепетировали, отточили, как положено. Костюмы нам очень хорошие пошили. И всё вроде бы хорошо, да только не выпустили Юрия Иосифовича за границу. Он, конечно, расстроился, передал нам с Надей, его супругой и моей партнершей, бразды и наставления, и мы поехали в Краков. Станцевали на фестивале краковяк на «ура» и на «бис». Но не это интересно.

Много раз, исполняя танцы, поставленные Юрием Иосифовичем, мы по просьбе зрителей повторяли понравившийся им номер. Тут другое примечательно. После того, как мы сплясали, походит ко мне поляк – руководитель тамошнего танцевального коллектива и спрашивает: где мы взяли то, что сейчас показали на сцене. Странный вопрос: с собой привезли, говорю, нас этому научил наш учитель, Юрий Иосифович. Поляк взмолился: панове, придите к нам, тут недалеко, станцуйте еще раз, мы запишем движения. И мы пошли с Надей, и станцевали им еще и еще раз, пока поляки записывали, зарисовывали, запоминали движения и рисунок польского танца краковяк.

Вот что такое – Юрий Иосифович Меняйлов. У него не было специального хореографического образования. Он был просто увлечен народным танцем, он чувствовал и понимал суть его так, как, по-моему, никто теперь не понимает. Разве что составитель этой книги? Так ведь и Володя Белых у Миныча когда-то начинал, мы даже вместе с ним танцевали, а это значит, что он в этом деле человек далеко не случайный.

Конечно, я сразу согласился перейти в кружок к Юрию Иосифовичу Меняйлову, хотя Клавдия Ивановна за это на меня обиделась сильно. Балетные на народников всегда свысока посматривали, а потому она крайне огорчилась за то, что я классике предпочел «два прихлопа, три притопа». Но я предпочел, и ничуть о том не жалею.

Юрий Иосифович вел в Доме пионеров кружок, где я у него занимался, а по вечерам ходил еще в «Железку», и там, на первом этаже в зале с чугунным столбом посередине, вместе с другими постигал уже не азы, а какие-то более глубокие тонкости и нюансы народного танца.

Про краковяк я вам рассказал. Могу еще вспомнить про цыганскую сюиту в постановке Юрия Меняйлова. Юрий Иосифович сам танцевал партию старого цыгана, и так танцевал, что цыгане приходили за кулисы и благодарили его за танец. Однажды Юрий Иосифович поставил на двух человек русский перепляс. Танцевал его я и мой друг и одноклассник Володя Тимошенко. Хороший танец – размашистый, раскатистый, но и энергичный, и напористый. Там связка хлопушек была – это просто классика мужского народного танца.

А потом я поехал в германию, тогда еще в ГДР, в международный пионерский лагерь под Берлином на озере Вербелинзее. Как водится, хозяева фестиваль в лагере организовали, чтобы дети разных народов показали, кто на что способен. От нашей группы меня на фестиваль направили. Танцевал перепляс, вернулся не с пустыми руками - диплом и «Золотая медаль». А потом довелось в самом Берлине сплясать прямо на улице, недалеко от Бранденбургских ворот.

Мы поехали в столицу ГДР, была встреча с тельмановцами, как звали немецких пионеров, а потом как-то спонтанно организовался импровизированный концерт. Там кто во что горазд, то и стал показывать, а я пошел русскую плясать – прямо на асфальте, попросив предварительно, чтобы пошире стали, а то задену ненароком. И сплясал от начала до конца без музыки, под хлопки зрителей.

Старая немецкая женщина посмотрела на это, всплакнула украдкой и что-то сказала одному из наших руководителей, указывая на меня рукой. Я видел жест, но не придал тому значение.

Уже потом, в Москве, когда мы вернулись из ГДР на родину, провожая меня на вокзал в Белгород, руководитель вдруг спросил:

- Помнишь ты танцевал в Берлине на Унтер-ден-Линден?

- Ага, помню, а что не так?

- Да всё так. Помнишь, бабушка немецкая на тебя рукой показывала?

- Ну, помню – ей, наверное, не понравилось?

- Как раз очень понравилось. Знаешь, что она мне сказала?

- Понятия не имею.

- Теперь будешь. Я хочу, чтобы ты это знал. Она сказала, что ей теперь понятно, почему они войну проиграли.

- И всё? Странная бабулька…

Потом меня посадили в вагон и отправили домой. И только много позже я вспомнил и осмыслил то, что сказал мне в далеком 1967 году на перроне Курского вокзала «человек в штатском», который был приписан к нашей делегации якобы одним из руководителей.

А сказал он важную вещь. В этом танце сконцентрирован дух русский во всю его ширь и глубину, именно этот дух почувствовала и поняла его силу старая немецкая женщина, которая не удержалась и высказала вслух, что думала.

Двадцать лет жизни моей отдано танцу. Немного классическому, а больше всего народному. До сих пор только теми запасами сил и живу. Ноги, руки, тело остальное – как-то всё это еще движется, и даже довольно резво.

В 1982 году я закончил заниматься танцами, ибо возраст уже не тот, да и дел других прибавилось. Но по сей день, когда звучит «Тимоня», «Барыня» или русский перепляс, сердце начинает биться в ускоренном ритме. Сам-то уж не спляшу, а сердце всё никак стареть не хочет. Спасибо за то народному танцу!

Фото из архива автора:

1 of 2

ТАБАЧНАЯ РАПСОДИЯ

1.
Сегодня ровно год, как бросил курить. Сам не верю, но факт. Близкие люди, кто меня раньше без сигареты в зубах не видел никогда, считают, что я их просто обдуриваю, ибо такого быть не может в принципе. Курильщики подтвердят: без еды можно, без воды, без курева – никак!

Бывало кончится пачка уже к полуночи - страшная история! Всё пусто, мусорное ведро перекопал до дна в поисках «бычка» - а вдруг! – но нет ничего. Делать нечего - собираешься, хоть дождь, хоть снег, идёшь в ближайший ларёк или к таксистам, или ловишь с мольбой первого шального встречного – земляк, дяденька, угости сигареткой, а то уши опухли и отвалятся сейчас.

Не знаю, откуда пошло, что без курева пухнут уши, но о том говорят все курильщики. Не пухнет ничего, ерунда полная. Просто хочется вызвать жалость и показать, как страдает организм хорошего человека без никотина.
В моей семье курево не считалось вредной привычкой. Наоборот – полезной и необходимой, без чего жить невозможно.

Дома курили все – дед Ваня, мать моя, дядя Вова. Был момент, когда все собрались однажды, и мы жили впятером в махонькой комнатёнке из девяти квадратных метров в бараке на улице Ленина. Это серёдка 50-х, я ещё совсем малой, а они все только что освободились, собрались дома и в три соски смолят, как говорила бабуля. Накурят так, что противоположной стены в комнатке не разглядишь. Дым коромыслом – это я видел неоднократно своими глазами.
В ту пору в бараке не было воды, газа, канализации и отопления. Ничего не было - одни люди битком, как кильки в банке. Шестнадцать человек жили в блоке, где тридцать квадратов, не больше. Свет имелся, врать не стану, но при керосиновой лампе вечерами сиживали не раз.

Готовили еду на примусах и керогазах, а в комнатках имелись печки, ими обогревали жилище. В печке есть вытяжка, которая прямо засасывала в себя дым, что меня, помню, удивляло невероятно. Куда он уходит? Почему туда так дым тянет?

Дед Ваня про это так и говорил – «Хорошая тяга!». Он её и сделал однажды. Печка наша сперва чадила, дым шёл как зря, просачивался в комнату. Горе просто. А дедуля мой был печником, сам печки ставил по окрестным деревням, да и в городе частенько ходил по шабашкам. Тогда чуть не везде печное отопление было. Уж потом, где-то в серёдке 60-х нам в дом воду провели, газ, канализацию сделали и батареи поставили от центрального отопления. Да только ни черта те батареи не грели! Кабы не печка, позамерзали бы зимой.

А нашу печуру дедушка Ваня отладил как часики! Полез тогда на крышу, что-то там мараковал, каким-то грузиком трубу пробивал – всё починил и тянуть стало, аж гудит. Вот туда, к печке, бабушка всякий раз прогоняла курильщиков, чтобы в вытяжку они дымили и не обкуривали мальца, то есть меня. А дед говорил, я это помню, что весь вредный дым он вдыхает в себя, и весь никотин в лёгких у него остаётся, а то, что выдыхает, это уже не вредно. Потому курил он в комнате, невзирая на мальца, что было как само собой.

2.
Дедушка Ваня курить начал ещё в детстве, как стал беспризорником по воле злой судьбы. Но тогда вся страна курила чуть не повально. Курили везде – в кинотеатрах во время сеанса, в поездах плацкартных, не выходя в тамбур, а уже про местные «дачки», как их тогда называли, говорить нечего. Курили в столовых и ресторанах, что естественно. Человек выпил, закусил, первым делом покурить тянет.

И после войны, я ещё застал те времена, когда курить было можно всюду. Где-то в 60-х, уже ближе к концу появились таблички «Не курить. Не сорить». В кинотеатрах запретили. В плацкартах стали гонять в тамбур, где к двери была прицеплена пепельница в виде консервной банки от бычков в томате.

За довоенные цены не скажу, но судя по тому, что было в 50-х, думаю, что курево в СССР было самым дешёвым и самым ходовым товаром. Как хлеб! Бойцам на фронте махорку выдавали в пайке вместе с наркомовской соткой водки. Офицеры курили «Беломор», «Казбек», а все окопы и блиндажи на передовой густо пахли моршанской махрой. Многие, да почти все, курить начали в войну.

Курение тогда поощрялось негласно властями. Что правильно - без курева человек психует сильно, нервничает и может беды наделать, а покурил, пустил дымок в душу и враз оттаял. На фронте в окопы снабженцы ротные первым делом тянули водку в баклагах и махорку. Хлеб потом, каша потом, первым делом - махра, ибо без курева на передовой лучше не появляться.

А ещё, и это, возможно, главное свойство табака – покуришь, и есть не так сильно хочется. Испытано на себе. Дедушка Ваня зацепил голод в Поволжье в начале 20-х. Он родился там, был в семье последышем, 13-м ребёнком, как Менделеев. Но Менделееву чуть больше повезло, а у дедушки Вани всю семью скосил проклятый тиф. Выжили они с сестрой, но потерялись в круговерти гражданской войны.

Потом начался голод, что ещё хуже. Там сгорел враз от жара тифозного, и всё. А смерть голодная долгая, невыносимая, мучительная. Именно от голода в Москву дед Ваня убежал пешком с Волги, а было ему тогда десять годков.

3.
Потом, уже с бабушкой Настей, они поехали на Украину строить Днепрогэс, где в 33-м году попали в жуткий голодомор. Это было страшно. Всё поели, с неохотой вспоминал дед, котов, собак, даже крыс – подчистую мели любую живность, что в пищу годилась, а годилось всё, лишь бы оно лапками шевелило. Так они ещё рабочими там были, завербованные, им хоть какую-то еду привозили.

Однажды, сказывала бабушка, привезли в барак бочку тухлой селёдки. Тем и спаслись они. Ели селёдку и воду пили, животы полные, и ладно. А в деревнях люди ели друг друга. Это самый край человеческой сущности, но что сделаешь – люди от голода сходили с ума.

В Белгород дед Ваня с бабушкой Настей сбежали из Нечерноземья от страшного голода 47-го года. В том году дед освободился, вернулся из колымских лагерей. Бабуля жила в Родниках, работала на ткацкой фабрике. Дед забрал ее, и они поехали в Белгород по оргнабору на строительство цемзавода. Его начали строить в 46-м.

Вот почему в нашей каморке на улице Ленина всегда висел в углу мешок сухарей, и неизменно была про запас махорка. Это святое!
Бабушка умерла у меня на руках утром 8-го марта. Унесли её в кульке на улицу, где в гроб положили, а я поднял матрац, чтобы свернуть. И нашёл под ним сухари. Прятала бабуля, пока ещё руками шевелить могла, кусочки хлебушка под матрацем. Мало ли что, на всякий случай. Жизнь её научила тому, что лучше всегда иметь под рукой спасительный сухарик.

Махорка – это то, что называется «энзэ» - неприкосновенный запас. Дед Ваня курил «Север» или «Прибой», самые дешёвые папироски. Буханка хлеба стоила 16 копеек, и пачка «Севера» столько же, ибо тот же хлеб. А «Прибой», помнится, ещё дешевле стоил – 12 копеек.

Пачка «Беломора» тянула на 22 копейки «новыми деньгами», как стали говорить после хрущёвской денежной реформы 61-го года, когда рубль заменили на гривенник. «Беломор» - это шик, круто, разве его накупишься, если пачки на день курильщику не хватало?

Деда посадили в 37-ом. Попал он в сталинские жернова и пошёл на Колыму по 58-й за невыполнение порученной работы, что приравнивалось к саботажу. Дали десятку, повезло. Запросто могли бы расстрелять. Там чуть не диверсию по заданию Антанты прокурор на приговор наматывал. Шлёпнули бы за милую душу, да хорошо, что нашли и арестовали виновника всех бед. Тому «вышку» присудили, а деда пощадили – десятка Колымы, и только!

У бабули на руках двое детей осталось - сын Вовка четырёх лет, и дочка Рита, которая с 27-го. Бабуля инвалид второй группы, одна нога у неё короче другой сантиметров на десять была. Переболела в детстве полиомиелитом, ногу и защемило, как она говорила. Но изъян физический не помешал ей три раза замужем побыть и двух детей родить.

Бабушка работала на ткацкой фабрике кладовщицей. Сутками там, как на каторге, а дети сутками сами.

Тут и война началась. Совсем стало тяжко. Украли у бабули хлебные карточки. Так или иначе, это смерть. Она и полезла в петлю. Дети её вытащили. Она им жизнь дала, и они ей второй раз жизнь подарили. Сидят, вспоминали потом, на полу все и ревут в голос. Потом дочка сказала: не плачь мама, проживём. Пошли они с братом и к вечеру принесли булки свежие, буханку хлеба и какой-то ещё еды. Где-то грабанули магазин или ларёк продуктовый. Безвыходно у них было: или помирай голодной смертью, или спасайся, как можешь.

Как раз в 44-м брата и сестру посадили. Пацан был форточником. Он малой, худющий, юркий – в любую дырку мог проникнуть. Он через форточку проникал вовнутрь и открывал квартиру. Остальное уже дело техники. Всю банду и повязали на месте преступления. Дядька по малолетке пошёл, он уже на взрослой зоне себе срок добавил, а матери моей сразу намотали семерик.

Освободилась она только в 51-м году. Приехала к родителям в Белгород, чуть побыла там и завербовалась на стройку в Ленинград, где я потом и родился. Мать отвезла меня в Белгород, сдала на руки бабуле и вскоре опять села. В первый раз я её видел в 57-м году. В тот год и дядька Вова освободился. Вот тогда мы и жили все вместе в девятиметровой клетушке на улице Ленина.

4.
Курить я начал где-то в 67-м году. Но курил так, слабо, эпизодически. Тогда я занимался танцами, спортом, и всё до пота седьмого, до полной отдачи. Курево и не шло даже. А пацаны старшие все курят, надо как-то соответствовать, тоже не маленький.

Начинал с дедовых папирос, но они крепучие. Потом появились болгарские «Шипка», «Солнце» и «Джебел». Пацанами эти марки курили. А после школы, когда в универ поступил, начал смолить «Приму». И не изменял ей лет сорок. Бывало, что «Примы» нет, тогда берёшь «Ватрушку», как называли примерно того же качества сигареты «Ватра», или «Астру». Ещё мог взять «Беломор», но с фильтром никогда. Не шло оно мне – один воздух дуешь, никакого впечатления.

В начале 90-х я купил в селе Зыбино, что в Борисовском районе, домишко. Флигелёк, но крепкий, под дачу сойдёт. Места заповедные, воздух такой – не надышишься. Садик у меня там был, огородик, выращивали всякую полезную растительность.

Любил я туда приехать один на выходные. Тишина, никого вокруг! Душа отдыхает. Хорошо там писалось, на воле.

У меня сосед справа был дед Стёпа. Любил старик ко мне заглядывать – поболтаем за жизнь, былое вспомним. А ему есть что – он старостой при немцах в Зыбино был. Его селяне сами на ту должность определили. Иди сказали, Степан, тебе доверяем, а то поставят чужака, пропадём начисто.

Стёпа и пошёл в старосты. Многих людей спас от угона в Германию, да и партизанам негласно подсоблял, но наши всё равно Стёпу посадили за сотрудничество с немцами. Крови на нём не было, ничего такого не водилось за ним, чтобы расстрелять в ближнем яру, потому дали всего десятку. Он отсидел и вернулся в Зыбино. Там и жил бобылём до самой смерти. Не хотели девки за него идти, за «предателя», хотя сами же его туда и затолкали. Ох, эти девки…

- Ты чего куришь? - спросил однажды дед Стёпа, когда заглянул как-то под вечер. – А то иду мимо, смотрю – дымишь, знать, приехал…
- Да вот, «Приму» курю. Дымнёшь? Но смотри, крепкая она.
Дед Стёпа взял сигаретку, повертел в руках:
- Это что такое? - поджёг спичку, раскурил, затянулся. – Что воздух, что твоя «Мима». Пойдём-ка, я тебя настоящим табачком угощу.

Дед Стёпа на огороде выращивал табак. Это именно то, что называется самосад - сам садишь, сам выращиваешь, готовишь и сам куришь потом в своё удовольствие. Табак надо срезать, листочки просушить, потом порубить мелко. Потом взять газетки кусок и свернуть «козью ногу». Это то же, что самокрутка, только на кулёк похоже, туда больше табака влезает.

- Сам скрутишь? – дед Стёпа показал на стол в сарае, где лежал на газетке порезанный табачок. – Набирай, готовый уже.

Самокрутку я умел завернуть, доводилось. Но что-то, видать, не сильно ловко у меня получалось, дед Стёпа отодвинул рукой от верстака:
- Руки-крюки! Дай сюда, я тебе сам заверну.
И завернул, и послюнил, как полагается, и раскурил эту «атомную бомбу». Слушай, реально бомба! Пару затяжек сделал – слёзы из глаз, закашлялся, замахал руками – всё, мол, хватит, накурился.
И правда - в тот вечер я уже ни одной сигареты больше не выкурил. И на другой день дедов табачок вспоминал с глубоким почтением и ужасом.

5.
В 67-м году я начал курить, а дед Ваня бросил. Кашлял по ночам уже так, что соседи в стенку стучали. Да и врачи сказали, что без курева ещё поживёт, а с куревом вряд ли.

Он бросил курить. Бабуля строжайшим образом следила, чтобы где в заначке не спрятал папироску, обшаривала карманы и все потайные углы. Дед страдал невероятно. Никотин - тот же наркотик, организм к нему привыкает сильно.

- Внучик, дай папироску. Сил нет терпеть, - дед знал, что у меня уже папироски свои, хотя никогда открыто при них я не курил, не афишировал пагубную привычку.
- Дедуля, нельзя же. Бабушка нас прибьёт.
- Она не узнает. Я хоть пару затяжек. Пошли в сарай, скажем, что прибраться там надо, или лучше, что за гвоздиками пошли, вон табуретка шатается.
Табурет не шатался, ничего у нас не шаталось никогда, ибо всё было сделано дедовыми руками. Он и печник был, и по столярной части крепко понимал. Мне в наследство тумбочка досталась им смастерённая. До сих пор стоит, как новая! Она старше меня, а мне уж семь десятков без малого. Но стоит! И не шаталась ни разу, хотя на веку своём повидала всякое. И после меня стоять будет, ибо сделана золотыми руками Мастера.

Дедуля догадался, что алиби слабое, не пустит бабушка в сарай или сама следом пойдёт.
- Пойди на улицу, за домом положи под нашим окном под кирпич. И уходи, а то она точно догадается. А я пойду в палисадник вроде как за смородиной, а то осыпается. Понял?
Дедушка Ваня… Родной мой, хотя и не родной. Он бабулю взял с дитём. Потому и фамилия у меня была другая, и отчество. Но в 67-м году дед меня усыновил, с тех пор ношу его фамилию. Думаю, мне бы перед ним не было стыдно, что где-то не так что сделал, слабину дал, через совесть переступил и подлостью запачкался. Спи спокойно, дедушка Ваня, всё нормально, всё путём, как ты любил говорить.

6.
В прошлом году у меня приключилась болячка, которая у стариков, да и у молодых нередко то в паху вылезет, то в пупке. У меня как раз там. Врач посмотрел и сказал: надо оперировать.

Что тут сделаешь – надо, так надо. Подготовился, все анализы сдал, пришёл во 2-ю городскую. Положили в хирургию, на другой день всё сделали. От наркоза очнулся, и первым делом захотелось курить. Пришёл врач на осмотр, я спросил, можно ли выйти покурить. Он ответил: иди. Но оттуда, говорит, сразу ко мне – швы от кашля разойдутся, придётся по новой зашивать. Он слышал, как я кашлял перед операцией.

Что теперь? Ладно, думаю, потерплю день-два. Потерпел. Потом ещё пару дней, потом уже вторая неделя без курева пошла, чего не было и быть не могло последние 50 лет. Ровно столько я курил беспрестанно. И вот уж год не курю! Это не фантастика, а ещё более удивительные вещи. Казалось…да что казалось – в голове моей не помещалось, что такое возможно. Оказывается, можно и не курить.

Прямо скажу, дышится много легче, кашля того почти нет. Долго отходило курево, наверно, не всё ещё отошло, но уже много меньше черноты в мокроте.
Конечно, курить хочется. Не так хочется, как раньше, когда с ума сходишь без табака и дыма в организме. Хочется посидеть в тиши, попить кофейку, затянуться сигареткой и предаться раздумьям. Всё мне кажется, что дым способствует творчеству, хотя вроде темпов не сбавил, как бросил курить. О чем и не жалею совершенно.

ВОЛШЕБНАЯ ДУДОЧКА

Музыкальность у меня точно от бабули моей, Анастасии Константиновны, Царствие ей Небесное. Она из тогдашнего времени, таких людей нынче нет. Три войны пережила, три голода, через такие страдания прошла, что впору озлобиться на весь мир, очерстветь сердцем и огрубеть душой, а она до последнего часа доброту сердцем излучала.

Меня от смерти спасла без всяких лекарств, потому что не помогало ничего, да и не было их за что купить. Только любовью выходила, теплом душевным отогрела. И мякишем хлебным чуть не с того света вытащила. Я уже ничего не ел, отходил, как сказывала. Она хлебушек разжевала, в тряпочку завернула и вставила мне в рот. Не голодным же в последний путь отправляться. Но судьбе угодно было иначе распорядиться.

Бабуля говорила, что я вдруг очнулся и засмоктал. Да с аппетитом! Она мне тут же борща из ложечки залила – глотнул. И еще, и еще. Во так, с Божьей помощью и выходила. А врачи уже списали на тот свет. Так она еще и слух мне даровала такой, что я безошибочно издали слышу, какая струна в гитаре не туда натянута.

Бабуля на общих гулянках в доме нашем завсегда песню первой зачинала, другие под неё подстраивались. Помню, в компании за столом так и говорили: Константиновна, заводи песню, а мы подхватим. Чисто, ровно, точно вела свою партию. Кто не туда тянул, иногда поправляла: «Евдокея, не в лад тянешь, выше бери!». Тогда я не понимал, что такое выше, где ниже, но хорошо слышал, что кто-то не так поёт, не туда тянет, портит песню не тем голосом. Не знаю, как это и где в ухе спрятано, но фальшь слышу с самых ранних лет.

Очень сильно в музыкальной части на меня повлиял мой родной дядя Вова, в честь которого и назван. Мне было пять лет, когда он освободился. Сел еще по малолетке в 43-м, а пришел из зоны в 57-м.

Поначалу я его боялся. Вся спина у него синяя и кругом чуть не весь в наколках. Чужой, грубый, жуткий мужик вдруг поселился с нами в крохотной комнатёнке в бараке на Ленина, да еще и слепой совсем. Дядька сел зрячим, в лагере зрение потерял. Так уж вышло, страшная история, я про то потом узнал. Его приговорили и ночью убили бы. Надо было из камеры вырваться, а вырваться можно было только на «больничку». Кто бритвы глотал или проволоку, кто травился, а дядя Вова не нашел ничего лучшего, как всунуть в глаза куски грифеля от химического карандаша. Помните такой? Послюнишь его, и он пишет, как чернилами. Ядовитый, прилипучий, губы потом все синие, не отмоешь. Глаза сразу воспалились, он стал в дверь тарахтеть, чтобы врача позвали. Короче, вывели его из камеры, тем и спасся. А глаза потерял. Бельма образовались, ослеп совсем.

- Эй, кто это тут под столом лазит? – дядька схватил меня за руку и потянул к свету.

А как не лазить? Они стол посреди поставили – от дивана до стены, вот и вся комната. Там девять квадратов было – три с половиной на два с небольшим. Мимо не проскочишь, только под столом.

- Иди-ка сюда, пельменник, тёзка мой родной, давай знакомиться.

Дядька усадил на колени и сказал:

- Гляди, я сейчас свой палец съем! - оттопырил большой палец, взял в рот и съел. У меня чуть ли не глаза на лоб – нет же пальца! Куда делся? Неужто впрямь съел? С него станется, он, вишь, какой жуткий. Дядька дунул на руку, прикрыл другой ладонью, и палец опять появился на месте. Чудеса! Сколько этому «фокусу» лет? Не знаю, думаю, много тысяч, а то и больше. Но и внук мой, как и я в его пору, был сильно удивлён чудесному возвращению, когда я это всё ему показал. Теперь и он своему внуку, придёт час, фокус с пальцем продемонстрирует и подарит мальцу первое удивление и первую радость, когда откроется невероятный секрет исчезновения.

Мы с дядькой Вовой очень быстро подружились. Дед Ваня тогда на заработки подался, мать в лагере сидела. А бабуля у нас инвалидом была, ходить могла только по дому, на улицу, на крыльцо выходила летом кое-как с клюшкой, а всю зиму взаперти.

- Пошли, пельменник, прогуляемся!

- Да куда ты пойдешь! - ругалась бабуля. - Загубишь мальца! А то забудешь где.

- Не бойся, мать, с таким поводырём мы хоть куда дойдём.

Так и было – я впереди за поводыря, он за моё плечо держится. Идём, куда мои глаза глядят и куда ведомый скажет. А там и ходить-то некуда было в те годы. Разве что до распивочной, что на углу Чернышевского и Ленина, в том доме, где потом организовали магазин «Пионер». Сейчас там комиссионка, а в распивочной ларёк продуктовый. Нет уже ни улицы Ленина, ни Чернышевского. Наверное, скоро и этот дом снесут, как снесли давеча наш барак, где знакомые ребята снимали пролог фантастического фильма про заправку Грэга.

От распивочной до дома не всегда удавалось довести дядьку Вову. Он ложился на траву, а то и где попало и отрубался. Тогда я бежал во двор, это рядом, звал мужиков с дома на подмогу. Они приходили, брали дядьку под микитки и волокли обратно.

Но что самое главное, меня бабуля отпускала с дядей Вовой на Везелку. Самого не пускала, хотя тайком я бегал, конечно, с пацанами. Но дело рискованное. Она периодически выходила на крыльцо, кричала:

- Вовка, Вовка, ты где? - надо было отозваться. Иначе скандал и неприятности.

Меня никогда за провинности не били. В угол ставили, было такое. Но я там стою, молча, стенку колупаю. И час мог отстоять, а хоть и больше. А стенки у нас были газетами старыми обклеены вместо обоев - картинки всякие, буковки – интересно же! Может быть, потому я быстро читать научился, что прощения просить не мог.

Да, никогда меня не били, но ругали, конечно, за шалости. А скандалы в доме я очень не любил. Потому и старался не особо шкодничать, на речку не бегал, чтобы бабулю не огорчать. А все пацаны летом там, один я по двору слоняюсь из угла в угол, как ни при делах вообще. Пожаловался на судьбу дяде Вове. Он выслушал внимательно и сказал:

- Дело серьёзное. Но давай, рискнем - пошли к бабушке, она отпустит нас.

Бабуля, едва услышав про речку, всплеснула руками:

- Даже не думай! Куда ты пойдешь с пацаном! Как ты, слепец, будешь смотреть за ним – утонет ведь!

- Не утонет! Я придумал одну хитрость.

Дядька Вова достал из своего сидора, с каким из зоны приехал, моток бельевой верёвки:

- Смотри, мать! Я его одним концом обвяжу вокруг талии, другой конец буду в руках держать, и никуда не денется. И пусть там себе барахтается у бережка. Всё пацану радость. Разреши нам на речку.

Бабуля разрешила. Так еще и хлебца нам дала две скибки - постным маслом полила и соличкой присыпала. Радости моей не было предела.

Везёлка тогда по другому руслу текла, ближе сюда, почти сразу за пивзаводом, аккурат там, где теперь «китайская стена». Купаться на Везёлке можно было в двух местах – один пляжик за мостом направо, примерно в районе нынешнего Экспоцентра – там песочек, река пошире. А если налево – тоже место было, но там илистое дно и муть сразу поднимается. Но что делать? Пошли налево, это ближе.

Дядька Вова так и сделал: обвязал меня крепко веревкой, сам зашел в воду, померил глубину, потом шагами замерил допустимый метраж, сел на бережок, отмотал, сколько надо и скомандовал: вперёд!

Я полез в воду. И что толку? По колено зашел, может, по пояс, но дальше нельзя – верёвка не пускает. А узел крепкий, хитрый, не развяжешь. Что делать? Хожу туда-сюда, муть со дня поднимаю, а дядька сидит на бережку и покуривает свой «Прибой». Время от времени голос подаёт: «Пельменник, ты где?». Да куда же я денусь, когда привязан? Вот горе-то!

- Здесь я, здесь! Рыбок смотрю.

Свобода – это главное, что у человека есть. Несвободный человек – это раб, узник, а то не жизнь.

Верёвка намокла, узел задубел, а петля чуть ослабла. Да еще чуть подрастянул, пока сил хватило, вот и всё – выскользнул на волю из узилища. Но верёвку крепко в руках держу. Малой, а смекнул, что побег раскроется сразу и тогда конец всем мечтам. Накинул петлю на корягу, что торчала из воды в камышах, и пошёл себе , как вольный человек, изучать окружающую жизнь в речке Везёлке.

- Пельмешик, как дела?

- Здесь я, здесь!

Не учёл того, что у дяди Вовы слух идеальный. Он дёрнул верёвку – она в одном конце, по праву руку, а кричал я уже с другого бока. Подвох! Беда! Дядька вскочил, по верёвке добрался до коряги, снял петлю и понял, что я самовольно вырвался на свободу.

Он хохотал дико! Он упал, катался по берегу, смеялся и кричал:

- Побег! Тебе добавят к сроку, пельмешик. Хотя нет – будем считать, что ты ушёл по УДО, заслужил.

Успокоился, сел. Умылся в речке.

- Пошли хлебца покушаем, пельменник мой дорогой. А ещё у меня ситрецо есть. Совсем другая жизнь будет у свободных людей!

Мы поели хлебца, что бабуля выдала, запили ситром. Точно – нормальная жизнь. Что ещё надо? Дядька Вова нащупал в камышах какую-то травину. Стебель большой, толстый, полый внутри. Вот не помню, как это растение зовут. Мы потом из него плевалки делали, очень подходящая трубочка. Но оказывается на ней ещё можно играть.

Дядька Вова срезал эту травину, вырезал кусок внутри, ножичком заострил с одной стороны, сделал дырочки вдоль дудочки, взял заострённый конец в рот и дунул – и травина заиграла!

На меня это, помню, произвело неизгладимое впечатление. Как? Не может быть! Почему она играет? Где в дудочке музыка спрятана? А дядька Вова выводил – тили, тили, фьють-фьють – потрясающе!

- На-ка, пельмешик, попробуй, - дал мне дудочку. –Только сильно не дуй и пальчиками легко зажимай, где дырочки.

Ничего у меня не получилось. Никакой музыки, даже близко.

- А как это, дядя Вова? Как надо прижимать, чтобы играла?

- Да просто. Как душа тебе подскажет, так и прижимай.

2.

Где-то под зиму тем же годом дядя Вова пришел однажды домой в крепком подпитии и с мешком. Сосед наш привёл его от распивочной. Он мешок положил в углу, сказал:

- Баян нашёл, собирать буду.

-Да куда ты в дом хлам приволок! Тут и так дыхнуть негде, а ты ещё мешок мусора притащил!

- Не шуми, мать. Я сейчас посплю и начну собирать.

Он лёг на полу спать, а мне не терпелось посмотреть, что в мешке. Там была куча всего – какие-то кнопочки, планки, такая штука, что в гармошке растягивается, это я видел. Как это можно собрать, я представить не мог. Тем более, слепой, он же не видит ничего?

Долго дядя Вова собирал тот баян. Да не баян, а гармошку-двухрядку. Клеил что-то, подлаживал, подстраивал одно к другому. Все на ощупь, пока руками не погладит раз сто.

- Вовка! Ты не трогай музыку, пусть сохнет. Сейчас высохнет, соберём, я тебе потом отдам. А пока не трогай, не готово ещё.

Не знаю, как дядя Вова это смог, но он собрал гармошку. Помню, взял первый раз, сел, поставил инструмент на колени, погладил все кнопочки, щекой припал и растянул меха…

Гармошка выговаривала:

- Барыня, барыня, сударыня барыня…Эх, яблочко, да куды котишься…

Куча кнопок, деревяшек, безмолвных железячек вместе с порванными мехами теперь все вместе играли музыку. Мелодии я раньше слышал в застольях, потому сразу угадал:

- По диким степям Забайкалья, где золото роют в горах, - запел дядя Вова, бабуля подхватила, - бродяга, судьбу проклиная, тащился с сумой на плечах.

Я сидел, открывши рот, понимая лишь то, что чудеса на свете бывают.

- Спой, мама, спой, - попросил дядя Вова бабулю, - никто лучше тебя никогда не пел.

Ах, как я кляну себя за то, что не записал за бабушкой Настей потрясающие старинные песни. Ей уж под 90 было, но мы, как соберёмся у нас на праздник за столом, неизменно звали её рюмочку пригубить и просили спеть.

Дома у нас аккордеон, пианино, гитара – что угодно. Бабуля любила, чтобы я ей на гитаре аккомпанировал.

- Давай, с переборами, не гони только, – и зачинала песню:

- Имел бы я златыя горы и реки полныя вина…

Ребята! В этой песне сто куплетов, а то больше. Это целый роман. Эпопея! Там про всё – про любовь беззаветную, предательство, коварство и всё равно надежду на лучшую жизнь. Чисто, ладно, хоть уж и годы большие, звонко, с душой пела бабуля, открывая перед нами, молодыми, какие-то сокровенные стороны прожитой жизни.

Великая бабуля! Две мировые войны, одна гражданская, японская и финская, три жутких голода, когда люди друг дружку ели, одного царя, кучу генеральных секретарей – всё бабуля перетерпела и всех пережила. Умерла у меня на руках.

Инсульт её разбил. Как трава уже была, но сердце билось и билось. Врач сказал: удивительное сердце, дай Бог нам всем такое! Из чайничка я поил её по утрам тёплой водичкой.

И тогда, 8-го марта 98-го года, приставил чайничек утром, осторожно влил водички, она глоток сделала, вздохнула в последний раз и отошла ко Господу с улыбкой на устах. Так на моих руках и померла. Это она, бабуля, Анастасия Константиновна Бабина, в девичестве Александрова, подарила всем мужикам в роду Бабиных слух, голос и чувство музыки.

От бабушек внукам всё хорошее по наследству передаётся, деды больше на внучек настроены, но бывают, конечно, исключения.

Мы с моим Николушкой поехали на фестиваль «Белая волна». Там один паренёк с интересной дудочкой был, попросили, чтоб дал нам попробовать. Николушка дудочку взял, пальчики положил сразу, как надо и…заиграл! Правда, заиграл! Не потому говорю так, что внук мой любимый больше всего на свете, что души дед в нём не чает – нет, он реально пальчиками прижимал и выводил - тили, тили, фьють-фьють…

Меня насквозь пробило! Я слышал эту мелодию много-много лет назад, она из давнего прошлого пришла сюда с берега Везёлки на берег Донца, выпорхнула из дудочки и опять с нами, наполняя сердце невероятным теплом.

Волшебная дудочка!